Шрифт:
Гетман нахмурил брови. Он не считал нужным открывать свои тайные замыслы даже сообщникам.
– Для чего вам прежде времени ведать? Положитесь на мою совесть и на мой разумишко, который, по милости божьей, не хуже вашего…
Однако старшина настаивала, и он приказал Орлику прочесть один из первых универсалов короля, в котором подтверждалось, что все желания гетмана будут исполнены. Украина будет признана независимым государством.
Изменники остались довольны.
Когда они ушли, гетман разделся, лег в постель, приложил к голове пластырь, приказал позвать отъезжавшего в царскую ставку стрелецкого полковника Анненкова.
Полковник находился при Мазепе несколько лет, был с ним в самых дружеских отношениях.
– Что с вами, Иван Степанович? – удивился Анненков, войдя в комнату и увидев лежавшего без движения гетмана.
Мазепа застонал, с трудом повернул голову.
– Умираю… – чуть слышно, шепотом, отозвался он. – Сокрушили меня болезни, печали и напасти… Боюсь, не увижу тебя больше…
– Бог даст, поправитесь. Я деньги войсковые получу и дня через два вернусь, – ответил полковник.
Мазепа обрадовался. Последнее время, живя в вечной тревоге, что вот-вот может открыться его замысел, он ко всем относился подозрительно. Отъезд полковника в ставку внушал ему опасения. Теперь стало ясно, что Анненков ничего не подозревает, едет по своим обычным делам.
«Слава создателю, – подумал гетман, – пронеслась тучка». Но радости своей ничем не обнаружил, продолжал говорить по-прежнему, охая и стоная:
– Ныне всемилостивейший государь указал мне идти с войском к генералу Инфлянту. А я, видит бог, каков от болезни… Сердечно рад бы службу нести, да мочи нет… Ох, вижу, конец мой приходит…
Мазепа замолчал. Страдальческие морщины бороздили его лицо. Из потускневших глаз, обращенных к теплившейся перед образами лампаде, катились слезы. Губы шептали молитву:
– Боже милосердный! Дай силы послужить пресветлому монарху нашему… Не отврати от меня милости государя…
Полковнику стало жалко «бедного, доброго» старика. Он взял его руку, пожал ободряюще и ласково.
– Государь не взыщет, Иван Степанович. Я доложу… В болезнях не мы, а один господь волен…
Мазепа, казалось, не слышал ничего, лежал без движения. [32]
Полковник тихо и скорбно удалился. В ставку он отбыл с печальными известиями о тяжкой болезни, постигшей верного гетмана… В то же самое время по другой дороге в закрытой карете ехал Мазепа, направляясь в одно из своих имений – любимую Поросючку, где ждала его Мотря.
32
Ссылаясь на болезнь, гетман одновременно выставлял и другую причину невозможности выехать на соединение к царскому войску. Этой причиной была продолжавшаяся на Украине народная смута, которой Мазепа не раз пугал царя. «Если прибуду к Стародубу, – сообщал гетман Меншикову, – то разве пойду в самый город в осаду, а тут в Украине внутренний огонь бунтовничий от гультяев, пьяниц и мужиков во всех полках начал разгораться, которые, услыша о вступлении в Малороссийский край неприятельском и моем к Стародубу малолюдном отдалении, всюду в городах великими купами с киями и с ружьем ходят, арендаторов бьют до смерти, вино насильно забирают и выпивают, в Лубенском полку арендаря и ктитора убили до смерти, в Мглине сотника тамошнего изрубили и спицами покололи, в Гадяче на замок тамошний наступали, хотят добро мое там разграбить и господаря убить. Рассуди, ваша княжая светлость, своим высоким благоразумием, какая в том польза будет интересам монаршим, если я пойду в Стародубовщину, а тут всю Украину в таких трудностях, опасностях и в начинающемся бунтовничьем пожаре на крайнее разорение оставлю».
Меншиков переслал это письмо Петру и от себя сообщил: «Мне кажется, до Стародуба его ради тех противностей заволакивать не для чего, что отдаю в ваше высокоздравное рассуждение». Петр с мнением князя согласился и ответил, что гетмана можно не «отволакивать, понеже большая польза его в удержании своих, нежели в войне».
III
После казни Кочубея отношения между гетманом и Мотрей изменились.
Когда Мазепа, со слезами на глазах, рассказал ей ужасную новость и, призывая бога в свидетели, уверял, что он в этой крови, пролитой тираном-царем, не повинен, девушка поверила. Но как бы плохо ни относилась она к родным, казнь отца потрясла ее, отвлекла на время от честолюбивых мыслей. Она много плакала, молилась. Ей захотелось увидеть свою мать, свою сестру, свой дом, где прошло детство…
Гетман отговаривал:
– Нельзя, мое серденько. Сама рассуди, как тебя дома примут? Насмеются над тобой родичи, обесчестят… Вот подожди. Как благословит нас церковь и будешь госпожой Украины, тогда никто не посмеет слова плохого тебе сказать…
Мотря понимала – гетман прав. Однако бесконечно ждать ей уже надоело. Когда и чем все это кончится?
Мысли ее начинали путаться, в душу закрадывалось сомнение… Да, она любила умного, сильного, гордого гетмана! Но теперь девическое обожание прошло. Она все чаще и чаше замечала его недостатки, сравнивала невольно гетмана с другими людьми…
Почему-то во сне вот уже три раза видела она Войнаровского. «Что он говорил тогда, на вечере, в замке? – старается припомнить она. – А что, если он сейчас войдет сюда?..»
Мотря краснеет. Она старается отогнать такие мысли, но они идут, идут против воли…
Крестный! Господи, как уныло висят его усы, как смешно он морщит лоб… Вот у Андрия… Нет, нет, не хочу об этом думать. Крестный такой хороший, он меня так любит…
Но зачем он меня прячет? Говорит, что родичи насмеются, обесчестят. Это правда… А почему нельзя сейчас в церковь? Почему надо ждать и ждать?
Мотря вспомнила всю историю своей любви и отметила в поведении гетмана много такого, чего раньше не замечалось ею, а теперь наводило на сомнение в искренности его любви…
Уже не радостно и доверчиво, а настороженно встретила Мотря на этот раз гетмана.
– Что с тобой, Мотроненько? – спросил он. – Опять, видно, скучала и плакала. Вот подожди…
– Я устала ждать, – перебила девушка. – Почему ты не можешь сейчас послать за попом?
Мазепа, уловив в ее голосе нотки беспокойства и раздражения, притворился, что ничего не заметил, и попробовал, как обычно, отшутиться: