После химиотерапии у нее осталось ощущение, похожее на состояние жуткого похмелья, которое никогда не пройдет. К счастью, у нее не выпали волосы. После радиотерапии у нее все болело и оставалось ощущение усталости. Она чувствовала себя как после сна под палящими лучами солнца. Она смеялась над вещами, которые заставили бы взрослого мужчину — меня, например, — рыдать, запершись в темной комнате.

— Я так ждала, когда у меня выпадут волосы, — озорно улыбалась она. — Я бы тогда могла носить мой парик в стиле Долли Партон.

Пэт рассмеялся. Он не очень понимал, что происходит, хотя мы с мамой объяснили ему все, пользуясь информацией из брошюры «Беседы с вашим ребенком о раке груди». (Если вы будете говорить честно и открыто с членами вашей семьи на каждом этапе лечения, вы увидите, что многие семьи могут стать источником любви и поддержки для вас.) Но по интонации и мимике, Пэт мог понять, что бабушка говорила шутливо, и с радостью и энтузиазмом отозвался на это.

Мне улыбка далась с большим трудом, потому что я знал, что мой сын станет совсем взрослым, прежде чем мы сможем сказать, что бабушкина болезнь побеждена. И это будет лучшим, что может произойти. Худшего ждать не хотелось.

Каждый день мама принимала «Тамоксифен», гармольный препарат, который вызывал у нее состояние, как при климаксе. И принимать его она должна в течение пяти лет. Через два года ей, может уже не будет нужно делать упражнения. Возможно. Зависит от того, что скажут врачи. Придется подождать, а там посмотрим.

И все равно были вещи, о которых она мне не говорила и о которых мне приходилось догадываться самомуили выпытывать у врачей и ее подружек. А иногда вычитывать в розово-фиолетовых брошюрках. Мама называла это женские дела.

Она все еще не могла носить бюстгальтер из-за шрама, который болел и не заживал. По-моему, это было неоправданно жестоко. И опять я подумал о том, что рак с необыкновенным садизмом заставил маму чувствовать себя наполовину женщиной — не такой, как раньше.

Она без всяких жалоб принимала боль, унижение и ужас своего состояния с тем добродушием и юмором, которые были ей свойственны всю жизнь.

Она встала, чтобы принести еще чаю, и улыбнулась мне за спиной Казуми, подняв брови и одобрительно кивнув. Я узнал этот взгляд. Я уже видел его, когда впервые привел в дом сначала Джину, а потом Сид. Этот взгляд означал — она прелесть.

Казумисидела с Пэтом на полу гостиной. Они рознакомились друг с другом, когда она делала фотографии Пэта в саду дома Джины. А я был одноременно взволнован и обеспокоен тем, что мой сын так хорошо ее помнит. Он ведь может рассказать Казуми Джине, а может случиться и того хуже — он расскажет о ней Сид. Как мне тогда выпутываться?

Казуми была добродушной и терпеливой. Она играла с ним в одну из его видеоигр, а он рассматривал ее с восхищенным любопытством. Я опасался, что мой сын понимает больше, чем мне хотелось бы. В свои неполные восемь лет он был уже умудрен жизненным опытом. Или, по крайней мере, опытом общения со мной.

Неужели у нас с Пэтом будет то же самое? Скажем, лет через тридцать или около того, когда я стану старым и больным, а мой сын будет уже совсем взрослым, он разведется ибудет думать о том, как начать все сначала? И когда я буду бороться с болезнями за свою жизнь, мой сын будет приводить в дом молодых женщин, чтобы я одобрил его выбор, ведя себя так, как будто он никогда до этого не был влюблен?

Казуми хорошо ладила с Пэтом. Они вместе смеялись, играли, и, хотя я понимал, что не должен сравнивать ее с Сид, которой досталась неблагодарная роль мачехи, я не мог ничего с собой поделать. Так мне просто легче.

Может, все было бы проще, если бы мы жили вместе? Нет, совершенно точно, все было бы по-другому. И пока Казуми и Пэт играли, я представлял себе, как сбегу вместе с ними. В Париж, в графство Керри или еще куда-нибудь. Я смотрел на своего сына и Казуми и понимал, что начать все сначала еще совсем не поздно. И пока я размышлял о бесконечной доброте, отражавшейся на лице моей матери, я ошущал неодолимое желание взять с собой и ее тоже. Для того чтобы она успела посмотреть те красивые места на нашей планете, которые не видела никогда в жизни. Пока еще не слишком поздно. Мне вдруг захотелось увезти их всех вместе подальше отсюда.

Вошла мама с чаем и печеньем. Я показал ей брошюры, которые принес с собой. Она осторожно взяла их в руки, как будто потом книжки нужно было отдавать настоящему владельцу.

— Нашвилл, мам. Место, где зародилась традиция кантри. Послушай, мама. Мы можем поехать все вместе. С Пэтом. В отпуск. С Казуми, если она будет свободна. Настоящий отдых для тебя. Слушай: «Ежегодно Нашвилл, штат Теннесси, посещают шесть миллионов людей. Это родина музыки кантри. Вы сможете увидеть «Гранд-Оперу», Музей музыкальных инструментов и исполнителей кантри и Галерею известных музыкантов. Услышите известные мелодии в исполнении Хэнка Вилльямса, Пэтси Клайн, Джима Ривса и Кении Роджерса». Правда, здорово, мам?