В туалете Захаров печатал свои фотографии. Он был большим любителем фотографий и держал там фиксаж и проявитель в больших пластиковых канистрах а так же фотоувеличитель и фотонож.

Захаров фотографировал всех своих женщин. Удивительно, но многие из них соглашались фотографироваться обнаженными. Некоторые позировали перед камерой, а некоторые просто лежали раскинувшись. Все фотки Захаров обязательно подписывал. Где, когда и сколько раз. Вначале он делился со мной своими победами, показывал снимки и вспоминал подробности, но мне эти сальности не доставляли удовольствие, я стал отказываться, потом он и сам перестал предлагать.

В тот год на фоне моих вступительных экзаменов у отца случился первый инфаркт, поэтому я боялся звонить домой и делиться с родителями своими неприятностями. Я полагался на восьмое правило и надеялся, что эту ситуацию смогу разрешить своими силами.

Теперь я уже и не вспомню, как все закончилось, но спустя месяц я, без помощи родителей, каким-то образом вселился в общежитие. Вроде бы это было как-то связано с моими отличными оценками за первый семестр.

С Захаровым мы потом часто встречались, но близко так и не сошлись. Я был для него слишком молод и ботаничен. Уже к концу института у нас появилась общая компания, куда я потом и привел на свою голову Аню.

Из студенческих воспоминаний лучше всего запомнились почему-то лекции по атеизму. Их читала непримиримая особа женского пола неопределенного возраста. Она слабо знала библию, но хорошо вызубрила классиков марксизма-ленинизма. Ее доказательства отсутствия Бога были пошлыми и неубедительными. Предмет этот факультативный, но с обязательным посещением. Обычно все спали, но я, натерпевшись от биллиардного стола, больше на досках спать не мог, поэтому внимательно слушал всю эту дичь, и, даже, в результате почерпнутых знаний, вывел математическую модель Бога. Эту математическую модель я потом показывал папе, он отнесся к ней с трепетом и долго хранил, хотя сам был неверующим и нас с мамой воспитывал в том же духе.

Если честно, то я не люблю рыться в прошедшем, мне это неприятно. Понимаю, что человек без воспоминаний все равно, что растение, поэтому иногда даже специально заставляю себя оглядываться назад. Для этих целей и взял с собой старые письма и фото. Мне всегда это давалось с трудом. Но, сейчас, лежа в камере, я неожиданно поймал кайф от прошлого, потому что настоящее было ужасным. Как мне сдюжить?

Часа через два привели Стаса – очкарика, драчуна и всененавистника. Он нетвердо подошел к нашему ложу, бухнулся как тюк, пробормотал: «Всех ненавижу», и вырубился. Он храпел и фыркал, а я лежал без сна, пытаясь, руководствуясь восьмым правилом объяснить последние события с точки зрения логики. Я применял и шестое и седьмое правила, но у меня ничего так и не получилось. Уснул я, наверное, уже под утро, мне приснился Полупан, который строго смотрел на меня и говорил: «абсурд».

Тряска усиливалась. Голова как шар об угол лузы, плечо болело.

Я открыл глаза. Надо мной нависли полные ужаса близорукие глаза Стаса.

– Где я? – испуганно спросил он.

– Не тряси меня. Больно.

– Где я? Это вытрезвитель? – он совсем не походил на вчерашнего драчуна.

– Это изолятор.

– За что меня? – он перешел на шепот.

– А я почем знаю?

– Я весь в крови. Ничего не помню.

Я хотел сказать ему что-нибудь язвительное на счет вчерашнего, но передумал.

– Что я натворил? Неужели кого-то завалил? Если бы просто подрался, сюда бы не привели. Отправили бы в вытрезвитель или КПЗ.

– Я не знаю.

– А тот мужик знает?

– Тебя привели ночью, он уже спал.

– О боже! – Стас обхватил голову руками и застонал. – Ничего не помню. Совсем!

Я уже окончательно проснулся и с интересом смотрел на метаморфозы произошедшие с соседом.

– Если бы Ленке морду набил, она бы не сдала. Ни за что. Только если я ее грохнул. О боже! Я ничем не мог помочь несчастному.

– А тебя за что? – спросил драчун.

– Подозрение в убийстве. Сто пятая, – как заправский уголовник выложил я.

– О боже! – он стал раскачиваться из стороны в сторону. – Я слышал, что убийц всех в одну камеру сажают. Точно Ленку грохнул. Или соседа – Витьку. Я его ненавижу. Сколько раз себе говорил: «Хорош пить»! Его обуревало неподдельное горе.

Он встал с подиума, помочился и принялся бродить по камере неровными зигзагами. Около двери Стас останавливался, прикладывался ухом и слушал секунд десять. Самое страшное в нашей с ним ситуации это неизвестность.

Условно приняв его шаг за восемьдесят сантиметров, я решил вычислить, сколько километров проходит в день среднестатистический узник по среднестатистической камере. О себе мне думать совсем не хотелось. Весь мой мир рушился на глазах, ни одно правило не работало. Чтобы окончательно не свихнуться, я дал себе установку, мол, я в купе, еду двое суток, по прибытии разберемся.

К шагам и всхлипываниям Стаса неожиданно прибавились стоны нашего третьего сокамерника. Мы несколько раз попытались с ним заговорить, но он никак не реагировал, только сгибал и вытягивал ноги, да стонал. Неплохая у нас компания.