– Напротив, считаю, что мне повезло, – с улыбкой ответила мисс Норкросс. – Этот портрет украсит наше скромное жилище. Он просто великолепен. В четверг вторая половина дня у меня свободна, так что я смогу взять холст с собой в Маргейт и сделать окантовку. Если вы, конечно, не возражаете.

Табита обрадовалась, сердечно поблагодарила женщину и принялась разбирать свои вещи. Закончив, распустила волосы и начала снимать платье. Мисс Норкросс ушла за ширму переодеваться. Табита стеснялась своей наготы и поспешила надеть ночную сорочку.

Когда они наконец улеглись, мисс Норкросс зажгла свечу, чтобы почитать на ночь. Табита натянула одеяло до самого подбородка и какое-то время наблюдала за соседкой, думая о том, что та выглядит сейчас очень молодо с рассыпавшимися по плечам волосами, затем повернулась на бок и закрыла глаза.

– Спокойной ночи, Табита!

– Спокойной ночи, мисс Норкросс, – уже засыпая, ответила девушка.

– Камилла, – поправила ее мисс Норкросс.

– Камилла.

Прошел месяц с тех пор, как Табита приехала в Маргейт. Девушка постепенно привыкала к новой жизни, постоянной рутине, звонкам на уроки, шумным переменам и невозможностью побыть наедине с собой.

Дело было вовсе не в том, что она разделяла комнату с Камиллой Норкросс, чья дружеская поддержка и доброе отношение сделали первые недели более терпимыми. Она дождаться не могла очередной пятницы, когда вторая половина дня у нее свободна и несколько часов она может в одиночестве гулять по песчаному берегу моря. Или смотреть на морскую гладь, рисуя или мечтая.

Она обнаружила, что у моря тысячи ликов – оно то синее и слепит глаза солнечными бликами, то серое, холодное и унылое. То дикое, то спокойное и умиротворенное, точь-в-точь как озеро в поместье Брекенбридж. И когда оно бывало спокойным, Табита, сняв туфли и чулки, шла босиком по мокрому песку, и вода ласково плескалась вокруг ее щиколоток, а она с восторгом наблюдала за смельчаками, нырявшими в морские глубины. Облаченные в какие-то странные костюмы, они резвились, как молодые тюлени, с веселым хохотом поднимая тучу брызг. В душе Табита им завидовала.

По ночам девушка мечтала о Доминике. Вновь и вновь вспоминала каждую минуту, проведенную вместе; раннее утро на Беркли-стрит, прогулки в его коляске, посещение выставки Тернера, бал, на котором он с ней впервые танцевал… Каждое прикосновение, каждый жест, каждую улыбку она хранила в своем сердце. Вспоминала ночь, когда лежала в его объятиях, и чувствовала, как он становится частью ее самой. И нисколько не стыдилась близости с тем, кого безоглядно любила. Потому что никогда еще не была так счастлива.

Время от времени она задумывалась о том, что, возможно, носит под сердцем его ребенка. Он сам ей об этом сказал. Случись такое, о работе в пансионе придется забыть, на другую работу ее не возьмут, и скорее всего она окажется на улице с ребенком на руках. Но Табиту это не пугало. Напротив, она мечтала о ребенке. Его ребенке. И когда поняла, что не беременна, испытала горькое разочарование. Табита умела скрывать свои чувства, однако подозревала, что по ночам Камилла Норкросс слышит, как она рыдает в подушку.

Класс для рисования находился в отгороженной части чердака. Там было светло и просторно. Обычно Табита давала уроки десяти девочкам, и ее страхи, что она не справится с классом, где некоторые ученицы – ее ровесницы, оказались напрасными. Она наслаждалась возможностью передать свое умение детям. Подробно объясняла, что именно хочет запечатлеть на бумаге и как это сделать.

Табита считала своим долгом сначала научить их рисовать в обычной, общепринятой манере. Их родители платят за обучение и вправе ожидать, что дочери овладеют основами акварельной живописи.

Табита старалась не выходить за рамки уроков, однако всякий раз две-три девочки оставались в классе и смотрели, как пишет Табита.

Одна из них, Джейн Уэструтер, четырнадцатилетняя девчушка, оставалась чаще других, и кончилось тем, что они подружились.

– Вам не надоедает все время рисовать, даже после уроков? – поинтересовалась однажды Джейн.

Табита с улыбкой посмотрела на нее. Девочка чем-то напоминала ей Люси – такая же живая и непосредственная, никогда дурного слова не скажет, в то время как другие нисколько не стеснялись в выражениях, порой весьма оскорбительных. Внешнего сходства с Люси у Джейн не было. Ее темно-каштановые волосы, стянутые широкой бархатной лентой, были такими густыми, что с трудом поддавались расческе, фигура имела такие округлости, о которых Люси оставалось только мечтать.