— Так точно, товарищ подполковник! — трубным голосом отбарабанил я и тут же перешел на голос человеческий. — Только сто десять — нереально, не дам. Людей не хватает…

— Получишь четвертый взвод Сережкина. Я отбираю его у Родилова…

Представил я себе серию гримас, которые состроит Сиюминуткин, узнав о решении начальника, и рассмеялся. Прямо в трубку.

— Слышу — настроение бодрое. Чтобы стало еще бодрей, открою важный секрет — со дня на день ожидаю приказа о присвоении старшему лейтенанту Василькову очередного воинского звания «капитан»…

В горле у меня запершило. Нет, не от радости — просто в подобных случаях полагается рубить: «Служу России!», а у меня такие выкрики никогда не получаются: сразу начинаю хрипеть и кашлять.

С другой стороны, инженер-капитан Васильков — звучит неплохо!..

Крутился я, будто белка в колесе, с семи утра до одиннадцати ночи. Отчёты, кадровые дела, всевозможные комиссии в сочетании с прорабскими обязанностями заставляли все время находиться в движении, мотаться от штаба — так по-военному я переименовал нашу контору — к сооружениям, от них к строящемуся поселку, снова — в штаб…

И все же, что бы я ни делал, какие бы вопросы не решал, во мне жила Оленька. Это она подпитывала мои угасающие физические силы, это она помогала мне в борьбе с вреднейшими комиссиями и проверяющими, это она вместе со мной вчитывалась в чертежи и пояснительные записки…

Короче говоря, я будто растворился в девушке, а она проникла в меня — в мозг, нервы, сердце…

Со времени разоблачения преступной шайки шпионов минуло десять дней. Этот же период прошел со времени «похищения» сотрудниками Малеева семьи Курковых.

Я не выдержал и позвонил Анохину. Поселившаяся во мне Оленька подталкивала, торопила.

— Слушаю.

Голос у Кругомарша необычный: совершенно не прослушиваются командные нотки, зато чувствуется грусть.

— Товарищ подполковник, докладывает Васильков…

— Слушаю, — повторил Анохин.

— Прошу разрешить покинуть участок по… семейным обстоятельствам.

— Это, какие же у тебя семейные обстоятельства? — Грустные нотки исчезли, вместо них — жесткость, переметанная с ехидством. — Насколько мне известно — холост. Родители живут на Западе… Или к ним хочешь наведаться?

— Никак нет. Приеду в Лосинку. Попутно решу снабженческие вопросы… и — кадровые, — туманно намекнул я на недавнее обещание начальника подумать над укомплектованием особого участка мастерами.

— Кого оставишь за себя?

А вот этот вопрос, между прочим, я и не продумал. Не сержанта же оставлять, хоть он по образованию техник— строитель? И вдруг в голову пришла неожиданная мысль.

— На несколько дней оставлю за себя… капитана Сережкина…

— Но он же не инженер и не техник — обычный армейский офицер?

На языке завертелась, готовая выпрыгнуть в телефонную трубку, ехидная фраза: «А вы-то кто сами? По коридору строительного техникума прошли или рядом с инженерно строительным институтом прогулялись?» Нет, портить отношения с начальством — все равно, что садиться на стул с поломанными ножками…

— За два-три дня ничего не случится. Производством займутся техники-сержанты… Разрешите под мою ответственность?

— С тебя возьмешь после… дырку от бублика… Ладно, разрешаю покинуть площадку на два дня. Выезжай завтра и сразу — ко мне…

Вот этого я и опасаюсь! Попадешь в кабинет к Анохину, закружит он многочисленными заданиями и расспросами, отпасует Дедку, тот — в производственный отдел… Бездарно ухлопаю в кабинетах выпрошенные два дня, точно, ухлопаю! Ну да, ладно, там будет видно, постараюсь выкрутиться.

— … никаких машин — выезжай поездом. Мне одного Арамяна хватает — не успеваешь списывать перерасход бензина… И не забудь самым тщательным образом проинструктировать командира роты. Передай — если в твое отсутствие что-нибудь произойдет, не видать ему перевода на майорскую должность! Так прямо и скажи…

Сержантов-мастеров я инструктировать не стал. Они знают свое дело, воспитывать их — только время терять. А вот Сережкина подстегнуть необходимо.

После памятных событий наши отношения с Виктором изменились, сделались сухими, иногда — неприязненными. Похоже, кто-то шепнул ему о дурацких моих «версиях», и он обиделся.

Через дежурного по штабу вызвал капитана к себе в кабинет. Тот пришел, раздраженно наигрывая пальцами какую-то вызывающую мелодию. Не извиняться же мне неизвестно за что? Пусть поиграет в обиду, ради Бога!