Она с опаской глянула на отца и поняла – опасаться есть чего: князь Никита Ильич и прежде был востер, ну а если дело шло о дочери, да еще о заблудшей дочери… Он не только видел Юлию насквозь, но и слышал ее мысли!

– Белыш… – произнес он, ловя взгляд дочери и цепко держа его в прищуре своих серых проницательных глаз. – Рад, что ты столь хорошо запомнила эту фамилию!

Юлия стояла как под прицелом. И думать нечего открыть отцу всю правду, а все же его догадливость должна иметь предел! Хватит с него пока что обиды на дочь, из каких-то пустых причин скрывавшую истинное имя-звание и отдалявшую встречу с отцом. Ничего, сейчас минует первая сердитая вспышка – и князь отойдет, поуспокоится, а Юлия тем временем что-нибудь уж измыслит в свое оправдание…

Пустая надежда! Он не дал ей такой возможности!

– Не стану говорить, сколь горько мне было осознать, что ты причинила тревоги мне и княгине, матушке твоей, лишь из склонности к авантюрам, – проговорил генерал, отводя взор от Юлии, но легче той стало лишь на мгновение: слова отца были похлестче пощечин. – Знаю: судьба родителей – страдание за детей своих. Ты у нас одна, ты свет очей наших, и каковую стезю ты бы ни выбрала, наша забота – беречь тебя и охранять. Но, верно, пришло время, когда наших сил на сие хватать не будет, стало быть…

Он помедлил, как бы набираясь духу, и Юлия подняла на него глаза с таким беспомощным, тревожным выражением, что князь едва не махнул рукой на всю затею. Честно говоря, затея сия ему с самого начала казалась чересчур уж рискованной и даже театральной; будь его воля, он бы все открыл дочери, но Юлия вышла из его доверия, да и слишком она была своевольна, чтобы уметь трезво мыслить! К тому же князь не мог, не считал себя вправе отказать сыну человека, спасшего ему жизнь. Да и вообще, много тут сошлось причин, по которым он был принужден продолжать в том же тоне, – нет, в тоне все более непререкаемом!

– …а стало быть, надобно, чтобы другой человек принял на себя об тебе заботу и опеку, коя ему будет положена судьбою.

– Как это? – пролепетала Юлия совсем по-детски, и князь, вовсе осерчав, воскликнул:

– Как? А вот знай, как: замуж пойдешь! Молчать! – рявкнул он, хотя Юлия не только не издала ни звука, но и, кажется, дышать перестала. – Я, глядишь, и поколебался бы, да ты сама себе судьбу накликала. Замуж пойдешь за Сашку Белыша, помнишь такого? Да что спрашивать! И ни слова я не желаю слышать! – Князь опять топнул об пол, то ли желая устрашить дочь, то ли себя подстрекая. – Мне стеречь тебя теперь недосуг, но все ж надеюсь, ты не станешь позорить отца, исполнишь данное слово. Белыш теперь тоже в войсках, недалеко отсюда. Он уже осведомлен и о спасении твоем, и о моем решении. И всецело с ним согласен. День, много – два ему на дорогу, а там… Под венец! Немедля! Отправитесь в Госпожинское – там полк стоит. Вот, душенька моя, полковой священник вас и окрутит. Ничего! – выставил князь вперед ладонь, стоило Юлии шевельнуться. – Не все ему умирающих да покойников соборовать, надеюсь, венчать еще не разучился!

Отец произнес эти слова с таким пылом, как будто речь шла о самом главном препятствии к браку. Юлия схватилась за горло – но рыдание, которое она пыталась сдержать, умерло в груди, так и не появившись. Захотелось упасть в обморок – случай был подходящий, – но не удалось.

Странная покорность вдруг снизошла на нее. Это было сродни духовному и физическому оцепенению, когда основой жизни становится безразличие, готовность принять все, что ниспошлет судьба, – пусть без радости, но и без сопротивления.

Конечно, она не ждала от отца такой беспощадной ярости. Но… сама виновата! Его власть над нею – казнить или миловать, и Юлия, некогда мечтавшая об emanсipation, слишком уж наглоталась свободы – едва не захлебнулась в ней! – чтобы не понять: всему в жизни должен быть положен свой предел – и свободе тоже.

Сколько можно метаться и разрывать себе сердце, мечтая о несбыточном? Довольно она уже наломала дров в своей судьбе – пора их подбирать и укладывать в поленницу. И… и разве не отрадная весть, разве это не облегчение, что теперь поводырями ее в этой жизни будут двое сильных мужчин: отец и… тот, неведомый, извека предназначенный?

Пусть сбудется воля родительская и Божия над нею; Юлия с радостью примет ее. А если все обернется не счастьем, а страданием? Что ж, значит, будет страдать, и терпеть, и втихомолку утешаться тем, что в сем страдании повинен, наконец-то, кто-то другой, а не она сама, горячая и неразумная головушка!..

И все же покорность эта далась ей нелегко: враз обессилев, Юлия стояла недвижимо, безучастно приняв прощальный поцелуй отца и едва ли осознав, что князь Никита ушел.

Хоть и смирилась Юлия всем существом своим с отцовым решением, а все же знала: терпения ее хватит ненадолго. Всей душою, чистой, как вода в роднике, несмотря на взбаламученное сердце, оставалось надеяться, что князь не задержит с приказом, который ей надлежит исполнить, не то… Не то, побаивалась Юлия, пойдут клочки по закоулочкам, ибо всем существом своим она всегда верила в истинность сказок и, вопреки всему, надеялась, что прискачет королевич на белом коне, увезет девицу-красавицу, которую судьба да воля родительская понуждают идти за немилого да постылого…