– Ты иди, Антоша, – сказала она ласково и слабо улыбнулась, когда у денщика глаза едва не вывалились из орбит от изумления. – Я сейчас буду.

И снова отвернулась к окну, сплела пальцы, нервно, громко хрустнула ими, пытаясь успокоиться.

Этот звук напомнил ей, понятное дело, доктора Королькова, и Юлия сама не знала, всхлипывает она или усмехается, воображая, каково ему, бедному, досталось в ту несусветную ночь! Мало того, что схватили за нос, оборвали усы, назвали предателем – еще и принудили быть свидетелем первой супружеской ссоры новобрачных Белыш-Сокольских.

– …Но меня и в самом деле так зовут! – воскликнул Зигмунд, когда Юлия первым делом обвинила его в подлоге: мол, выведал, что она ждет вести от отца о грядущей своей свадьбе с Белышем, и заступил его место. – Если кто-то думает, что Александр Белыш и Сигизмунд Сокольский – два разных человека, то они ошибаются! Отец у меня русский, мать – наполовину из Гедиминовичей-Бельских, наполовину из поляков, Сокольских. В честь одного прадеда назвали Александром, в честь другого – Сигизмундом, а на литовский манер – Зигмундом: так нравилось матушке.

Юлия стояла перед ним дура дурой. А и впрямь – кто же она еще?! Можно было связать все эти ниточки еще при разговоре со Ржевусским, который упоминал враз и Белыша, и Сокольского среди своих парижских знакомцев. Мало вероятия, чтобы они оба одновременно оказались среди друзей его детства – скорее всего речь шла об одном и том же человеке… как и выяснилось впоследствии.

И многое другое выяснилось в ту безумную, душную, предгрозовую ночь.

– Как вы узнали меня на станции – там, с Адамом? Мы ведь никогда не видались с вами? – допрашивала Юлия, желая наконец раз и навсегда сорвать все покровы тайны, окутывавшие ее отношения с этим ненавистным человеком.

Ненавистным? Да! А как же иначе?!

– Ошибаетесь, – покачал головой Зигмунд (хоть убей, Юлия не могла его называть по-другому). – За месяц до этой встречи я был в Варшаве и виделся с вашим батюшкою. Собственно, приехал я туда разъяснить наши с вами отношения и, если это окажется возможным, разорвать нашу заглазную помолвку.

– Вот как? – надменно процедила Юлия. – Что же вы сего не сделали?

Ни зги не было видно, однако она не сомневалась, что Зигмунд улыбнулся, пытаясь проникнуть сквозь тьму своим прищуренным взором, когда-то сведшим ее с ума…

– Князь Никита Ильич меня вполне понял и выразил готовность пойти навстречу моим желаниям, однако прежде попросил меня встретиться с вами.

– Что-то я не припомню такого знаменательного события! – пробурчала Юлия.

– Я был в Варшаве инкогнито. Видите ли… я должен пояснить сразу, чтобы хоть это не стояло между нами. (Он подчеркнул: «хоть это», и Юлия едва не застонала: многое, ох как многое стоит между ними!) Мои действия были изначально связаны с действиями русского штаба. Я, как бы это поточнее выразиться… изо всех сил ослаблял поддержку, которую Западная Европа оказывала Чарторыйскому и прочим польским мятежникам. Много лет я был дружен с Валевским – теперь это мне пригодилось. Всегда, поверьте, всегда целью всех моих деяний было благо Отечества, России.

«Ну, спасибо и на том, – подумала Юлия. – Стало быть, все-таки не предатель, а шпион!»

Забавно. Дед ее, Димитрий Корф, тоже был шпионом.

– То есть повидаться с вами я никак не мог, но все же видел вас. В маскараде у графини Сухоруковой. Помните, вы танцевали с князем Никитой, и он в танце сшиб ваш тюрбан… вы были одеты Шемаханскою царицею, помните? А его высокопревосходительство – мавром, княгиня Ангелина – мадам Помпадур… Помните?

Разумеется, она помнила конфуз, когда в жарком котильоне, проводя ее под своею рукою, отец (он любил танцевать с Юлией и вообще танцевал превосходно) сбил с нее и тюрбан, и маску, и прическу растрепал… испортил танец, испортил ожидание заветного часа разгадки масок – и все ради того, чтобы колеблющийся жених мог решить, разорвать помолвку или нет! Приехал бы в дом как человек… Они, наверное, понравились бы друг другу, да, разумеется! И не было бы бегства с Адамом, и ночи на почтовой станции, и белого крючка в окровавленном глазу горбуна, и «садовников» с «венками», и безумного Ржевусского, и раскрашенных статуй в сиреневой комнате, и смертельного шепота Ванды, свесившейся с плота…

Да что же он сделал, как он мог сделать этакое со всей жизнью Юлии, со всей ее судьбою?! Как подумаешь, в последний год все события были подстроены так или иначе им… Ох, а это что же – он врал, что все забыл после удара по голове? И тут притворство?!

Юлия в голос зарыдала от стыда, от безнадежности, а пуще оттого, что при событии, которое могло, должно было стать счастливейшим в жизни, чувствует себя так, словно стоит, связанная по рукам и ногам, беспомощная, на Лобном месте.

Она не могла видеть Зигмунда, он стоял недвижимо, как бы застыв, и даже дыхания его не было слышно, однако Юлия не сомневалась, что он едва сдерживает раздражение от ее вопросов, от ее слез, а ведь и тех и других у нее еще много, слишком много, и не знаешь, о чем прежде спрашивать!

Она глубоко вздохнула, но все равно – сразу с голосом сладить не удалось, и первые слова выговорились тоненько, жалобно – наверное, это еще пуще рассердило Зигмунда, потому что он как-то дернулся в темноте, но вновь остался неподвижен. Да, да, конечно, ты ждала, что он не выдержит и снова схватит тебя в объятия, начнет утешать и, как пишут в романах, осушать поцелуями твои слезы? Бесполезно будить в людях чувства, которых они лишены, только и остается, что пытаться прочесть невнятные страницы в книге судьбы своей: ужасаясь настоящему, страшась будущего, открывать прошлое.