«Ежели не произойдет ничего непредвиденного» – вот что еще было в письме отца. Понятно – ведь Зигмунд в войске и не волен в себе. Однако Юлия гнала от себя эту мысль, когда на другой день с самого утра начала, а на следующий день продолжала мыть, чистить, обметать паутину в своем доме, готовя его к приезду супруга. Отродясь ей не приходилось делать ничего подобного, однако отсутствие сноровки с лихвой возмещалось усердием.

Она и сама не знала, с чего так убивается? Не для того же, чтобы порадовать Зигмунда, – вот еще! Но нестерпимо было для ее гордости, ежели бы он застал ее в пыли и беспорядке, обиженную и униженную. Она должна была встретить его победительницей, хотя какая уж победа в том, чтобы стекла сверкали, пол был выскоблен добела, а кругом стояли в кувшинах полевые цветы, Юлия и сама толком не понимала. Она знала только, что это нужно, нужно!.. И как вставала с рассветом, так и не присаживалась ни разу, потому что от Антоши по-прежнему пользы было мало. Юлия отправила его топить баню – он ушел на подгибающихся ногах и приполз часа через два, чтобы заплетающимся языком сообщить, что баня вовсе обрушилась и он там лишь «угорел попусту».

Юлия, которая все это время довольствовалась мытьем на кухне, в лоханях, едва не зарыдала от разочарования. Ей так хотелось вволю попариться и промыть волосы до скрипа, до золотого игривого блеска! Так хотелось!.. Она с изумлением призналась себе, что весь этот сабантуй затеяла лишь для того, чтобы создать приличную рамку для своей красоты, которую вернет себе после купанья в травяных душистых отварах. Чтобы предстать перед Зигмундом прекрасной, неотразимой, душистой, прельстительной… Она хотела соблазнить его, наконец-то призналась себе Юлия – и так почему-то расстроилась из-за этого открытия, что не бросила уборку лишь потому, что ничего никогда не делала наполовину.

Однако ей надо же было с кем-то расквитаться за свою слабость перед этой несусветной любовью! Под рукой оказался зеленоватый Антоша, по вине которого Юлия теперь не встретит мужа несказанной красавицей, а потому она с наслаждением прогнала денщика с глаз долой, наказав лучше не попадаться барину. Антоша, который до смерти боялся хозяина и знал, что грех – на нем, счел себя не обиженным, а даже счастливым и убрался бог весть куда так скоро, как только несли его подгибающиеся ноги. Юлия же с остервенением завершила уборку, а когда взглянула на себя в зеркало, поняла, что лучше утопиться в реке, чем появиться в таком виде перед Зигмундом.

На счастье пришла молочница, пани Зофья, которая была еще поутру и с охотою взялась сварить для «пана барина» щи (поразить мужа своим поварским искусством Юлия бы очень хотела, но решила не рисковать, чтобы не поразить его заодно и насмерть). Зофья притащила горшок со щами, засунула в печь – допревать, развязала узел с добрым окороком, караваем, маслом и яйцами вкрутую, выкатила на стол десяток прошлогодних еще, привялых яблок и, отдышавшись, спросила, отчего так грустна ясная пани в столь счастливый день.

Ясная пани поведала добродушной польке свою печаль – и…

– Да боже ж мой! – воскликнула Зофья, хлопнув себя по сдобным бокам. – Да этому горю я вот как помогу! В два счета! Мы нынче как раз топили с утра баню, жару еще и теперь довольно. О любую пору, как будет угодно пани, милости прошу, окажите честь! Я и щелоку приготовлю, и мыльце у меня есть маленькое – от старых времен. Милости прошу!

Вот так и вышло, что уже в сумерки, разделавшись наконец-то с хозяйством, Юлия пробежала с узелком под мышкой через сад пани Зофьи, заросший беленой, крапивой да куриной слепотой, и затворила за собою дверь баньки.

Бог ты мой! Да она ведь чуть ли не год не мылась в бане – все ванны, да какие-то чаны, да жалкие лохани, ну а в такой, черной, – вообще с тех предавних времен, когда как-то раз упросила няньку Богуславу взять ее с собой попариться! И, как всегда, при воспоминании о Богуславе сердце так заболело, так начала угрызать совесть, что Юлия даже губу прикусила. Каков ни страшен был Яцек, он для старухи оставался единственной родней, а она-то что сделала для своей любимой няньки! Дай бог, чтобы Богуслава не возвращалась в мятежную Варшаву и не узнала… никогда б не узнала!

И в очередной раз подумала Юлия, что ей не за что укорять мужа: они квиты. Они воистину два сапога пара в своем нерассуждающем стремлении сметать с пути все преграды… Нет, надо все начинать сначала, с новой, чистой страницы! Такой же чистой, какой вскоре будет и она сама.

Обмылочек пани Зофьи и впрямь лежал здесь с весьма старых времен, может, с последнего раздела Польши, такой он был заскорузлый, засохший, неподатливый. Юлия всю себя исцарапала, пока он не стал пригоден к делу. Но скоро она сделалась розовая и благоухающая, волосы скрипели от чистоты, а душа словно бы тоже отмылась и открылась надежде на счастье. Юлия чувствовала себя, как невеста накануне первой брачной ночи, а потом смущенно подумала, что нынче и впрямь может сбыться у них с Зигмундом ночь счастья. У нее пересохли губы, когда она представила, как это будет – целовать его. Ладони запылали, вспомнив мраморное, теплое, шелковистое совершенство его тела, и она решила, что сегодня в их спальне не будет обманщицы-тьмы. Юлия зажжет все до одной свечи и будет смотреть в глаза своего любимого, увидит его красоту и мужскую мощь… И Зигмунд тоже увидит ее глаза, и страсть, и любовь к нему – эту невероятную любовь, от которой она изболелась, исстрадалась вся!

Но нет, теперь страдания позади, подумала Юлия, торопливо одеваясь в чистое и жалея только, что нет у нее ослепительно прекрасного платья, чтобы явиться перед Зигмундом во всем блеске и сразу же поразить его в самое сердце. Влажные волосы она свернула в узел и небрежно заколола на затылке, зная, как ей идут кудряшки, выбившиеся из прически и своевольно играющие надо лбом.

Ну, с богом! Она толкнула дверь, но та, верно, от пара разбухла и не желала отворяться. Юлия еще потолкала ее, потом положила мешавший узелок на лавку и налегла что было сил. Потом взяла эту лавку и стала тыкать ею в дверь, как тараном, но добилась только того, что старая лавочка развалилась на куски… а дверь осталась непоколебимой. И она еще что-то делала, билась, рвалась, дергалась, и прошло немало времени, прежде чем она поняла, что дверь не заклинило, что она просто заперта! Ее кто-то заложил или подпер снаружи.