Юлия без слов поднялась и потащилась вслед за Добряковым к калитке. Все тело у нее как бы заржавело от ночных слез и еле двигалось. И ржавые мысли медленно шевелились в голове.

«Зачем я главнокомандующему? – думала она вяло. – Наверное, он знает, что Зигмунд умер из-за меня и хочет сказать… упрекнуть… Не надо. Зачем? Грех на душу. Ведь завтра, когда он узнает о моей смерти, ему будет тяжело и стыдно».

Мысль о близкой, необходимой смерти принесла облегчение. Разумеется, она больше не хочет жить и не может! «Не за что, а вопреки», – всплыли вдруг в памяти слова графини Эльжбеты. Вот именно! Она любила Зигмунда слишком сильно. А теперь вместе с этой любовью должна окончиться и жизнь.

Осознав, что мучиться осталось недолго, что еще осталась надежда встретиться с Зигмундом: ведь первые три дня после смерти душа человека не покидает места своего посмертного обитания, витает поблизости, – Юлия пошла живее. Надо поскорее закончить этот разговор, а там – в Нарев. Два слова написать отцу, попросить прощения у него и у матушки. Нет, отец потом всю жизнь будет каяться, что из-за его прихоти, этого брака, дочь покончила с собой. Он же не знает, ничего не знает… Лучше сделать это как-то незаметно, естественно. Да, все должны думать, что это случайность. Тогда похоронят в освященной земле, может быть, даже рядом с Зигмундом. Только почему он завещал отправить тело в Санкт-Петербург? А, наверное, там живут его родители…

Она наткнулась на спину Добрякова и поняла, что они пришли и уже стоят возле небольшого домика с красной черепичной кровлею, на самом берегу Нарева, где жил фельдмаршал Дибич.

– Минуту, – буркнул Добряков. – Я доложу командующему.

Он взбежал на крыльцо, вошел в двери – и через мгновение появился, сурово глядя на Юлию, которая бестолково переминалась на нижней ступеньке, словно больная лошадь у коновязи:

– Пожалуйте. Граф Толь ждет вас.

– Граф Толь? – почему-то удивилась Юлия. – Но я думала, командующий…

– Командование войсками принял генерал Толь, – сухо сказал Добряков. – Кому же еще? Он был начальником штаба, армия имеет к нему полное доверие. Вполне естественно, что до распоряжения из столицы о назначении нового командующего граф Толь принял должность покойного фельдмаршала Дибича!

– Покойного?! – пролепетала Юлия – и осеклась, прижала ладонь ко рту.

Солнце вдруг ударило ее по глазам, да так, что она на миг и ослепла, и оглохла, а испуганный голос Добрякова донесся как бы издалека:

– Ради бога, сударыня, что с вами? Умоляю, придите в себя! Я полагал, вы уж осведомлены… Простите за неделикатность, но для меня скоропостижная смерть фельдмаршала – огромное горе!

Юлия почти не слышала. Голос Антоши глухо отдавался в ушах: «Графа в свинцовом гробу повезут в Санкт-Петербург хоронить!» Понятно, почему он был так опечален: внезапно, накануне решительного наступления, умер командующий всеми российскими армиями! Но Юлия… Юлия-то думала только об одном, об одном-единственном человеке, а потому…

Зигмунд жив! Слава богу! Господи, пусть он будет чужим мужем, изменником, развратником, первейшим злодеем в свете, пусть Юлия его больше никогда не увидит! Только пусть он будет жив, а ей довольно будет знать, что он где-то живет… где-то на земле!

Облегчение, охватившее ее, было почти неприличным. Она не могла сдержать счастливых слез, а ничего не понявший Добряков глядел на нее с сочувствием.

– Но как же это случилось? – наконец-то смогла выговорить Юлия. – Что же произошло?!

– Пожалуйте, сударыня! Граф Толь ждет вас. Он спешит перенести главную квартиру в Пултуск и там готовиться к переправе через Вислу, но желал бы прежде побеседовать с вами, – настойчиво повторил Добряков. – Он вам все объяснит.

Вот что объяснил Юлии граф Толь.

На 29 и 30 мая готовились праздновать годовщину битвы при Кулевче, бывшей во время Турецкой войны 1829 года, в которой участвовал Дибич и которая открыла победоносное шествие в Андрианополь. Приготовления делались среди хороших предзнаменований: теперь, как и тогда, только что выигранное сражение при Остроленке открывало путь к еще большим успехам. Однако же дни торжества должны были превратиться в дни печали…

Вечером 28 мая фельдмаршал прошелся по лагерю, с обычной ласкою здороваясь со всеми встречными, поговорил несколько минут с только что приведенными пленными, был весел и доволен, с легкостью вбежал на холм к дому и в доказательство своей силы отломал от дерева большой сук. Так по странной прихоти судьбы несчастию всегда предшествуют беспечность и радость. Не предчувствуя, что определено ему на следующий день, он возвратился домой.

Он плотно поел и сверх того пил много воды, которую предпочитал всем винам. В десять часов он, подписав несколько бумаг, лег спать, но то был его последний сон; ему суждено было пробудиться только для того, чтобы перейти ко сну вечному.