– Полагаю, это связано с твоей работенкой, которая, конечно же, превыше всего.

– Да, Энди. Не моя вина, что не во всех книжных магазинах твоя книга, поэтому не стоит отравлять мне то хорошее, что я чувствую, занимаясь хоть каким-то делом.

Они шли вдоль Черинг-Кросс Роуд в направлении Пикадилли, надеясь встретить по пути хоть один книжный магазин. Энди вдруг остановился и сказал:

– Знаешь, я вел себя как последний дурак, как баловное дитя. Лили, дорогая, прости меня.

До этого он ни разу не говорил ей «дорогая». Она опешила и ничего не могла вымолвить, и, взяв его под руку, прижалась к нему. Они пошли дальше. Но в книжные магазины предпочитали не заходить. Вместо этого отправились в винный погребок под названием «Виноградины Рэтмана».

– Давай войдем и пусть в вине утонет наше горе, – процитировал кого-то Энди.

– Интересно, кто такой этот Рэтман? – полюбопытствовала Лили.

– Какой-нибудь хитренький еврейчик. – Энди осмотрелся. – Дела которого, как я вижу, идут как надо.

Этой фразы она не ожидала услышать от него. Это несколько переходило границы приличия на ее взгляд.

– А ты разве недолюбливаешь евреев?

На Энди это, казалось, подействовало лучше самой изощренной шутки. Он разразился хохотом и долго смеялся, затем, протянув обе руки через стол, взял в них холодные ее ладони.

– Моя милая, моя дорогая Лили. Нет, ты никогда не сможешь стать современной девушкой. Дело в том, что ты – единственная в Англии, кто не имеет представления о том, что Мендоза – евреи.

– Правда? Но ты ведь нет? Я имею в виду, ты ведь не отказываешься от свинины и не носишь эти смешные маленькие кругленькие шапочки, как они. Да ты никогда и не говорил о том, что ты еврей.

– Я-то нет. В религиозном смысле нет. Моя мать, которая была родом из Йоркшира – это тоже одна из причин. Ведь ортодоксальный иудаизм утверждает, что быть евреем – значит родиться от матери-еврейки. Кроме того, большинство Мендоза не исповедует иудаизм. Некоторые из них вообще ничего не исповедуют, другая же часть сторонники англиканской веры, иначе говоря – протестанты. Но факт остается фактом – наше происхождение от еврейской семьи и это известно всем и каждому. И предположить, что я антисемит все равно, что утверждать, что наша королева – антимонархистка.

– Хорошо, забудем это, – она подняла бокал с вином. – Выпьем за «Страсть к обману».

– Пью за нее, – поддержал Энди. – И за то, чтобы критики были ко мне добры.

Но критики не были к нему добры. В воскресных газетах было опубликовано три рецензии: в «Гардиан» – ни то, не се, в «Обсервере» – плоховатая, а в «Тайме», что было важнее всего – помещена разгромная рецензия. Литагент Энди утверждал, что авторы рецензии должны принять книгу, а вот публика нет. Оказалось же все как раз наоборот.

– Что тебе до этих рецензий, если несколько десятков тысяч экземпляров разойдутся? – успокаивала его Лили.

Энди не счел нужным отвечать. Они были у Лили в ее гостиной. Он встал и, не говоря ни слова, принялся расхаживать по комнате. Потом вдруг вышел. Лили не стала упрашивать его вернуться, потому что знала, каково ему сейчас было, и понимала, что сейчас ему была необходима порция одиночества. Она нисколько бы не удивилась, если Энди в этот день вообще не появился бы, но он все же пришел вскоре после полудня.

– Извини меня за этот уход со сцены. Мне необходимо было просто пожалеть себя.

– Все в порядке. Все о'кей.

– Да нет, не о'кей. Дело в том, что свое отсутствие таланта, невезение, вообще творческие и жизненные неудачи, вымещаю на тебе.

– У тебя есть талант.

– Может быть и есть, но я просто-напросто себялюбивая скотина.

Он поднял номер «Тайме», который так и остался лежать на том же месте, где он его уронил утром, и стал водить пальцем по строчкам.

– Я вспомнил, что видел нечто любопытное, когда листал газету в поисках этой кошмарной рецензии. Вот. Сегодня день открытых дверей в Суоннинг Парке, в Сассексе. Помнишь это место?

– Тот дом, что поблизости Брайтона? Да, помню.

– Они приглашают сегодня к себе всех, кто пожелает. За двадцать пять пенсов. За эти деньги можно осмотреть и парк, и все остальное. Средства собирают в благотворительных целях. Тебе бы не хотелось там побывать сегодня?

– Сегодня? Так уж начало первого.

– Ну и что? Ведь это сегодня, только сегодня. Другой такой возможности не будет – происходит лишь раз в году. И часам к пяти мы туда доберемся. Сейчас поздно темнеет.

Он был прав. Одной из самых восхитительных особенностей этого английского июня было то, что темнело здесь лишь после десяти вечера.

– С удовольствием поехала бы.

– Тогда, давай одевайся и поедем.

С его стороны это было неслыханным жертвоприношением и одновременно извинением за свое хамское поведение. Лили не забыла, как он высказался в адрес этого имения тогда, в декабре:

– Я ненавижу это чертово место – были его слова.

Ладно, может быть теперь он изменил мнение о нем. Иногда Энди мог быть абсолютно непредсказуемым.

Стрелка часов приближалась к четырем, когда они прибыли в Суоннинг Парк. Здесь было полно народу. Толпа людей выглядела чрезвычайно разнообразной – и стар, и млад. Одеты они были и в джинсы и старомодные шелковые платья, и деревенские одежды с длинными юбками и белыми блузами, в твидовые пиджаки, рубашки, в галстуках и без них, в общем, здесь были представлены все социальные слои сегодняшней Англии. Конечно, это были не только зеваки-простолюдины, прибывшие сюда поглазеть на «общество» и «шикарную жизнь». Профессиональные взгляды некоторых, кто осматривал подстриженные кусты и ухоженные лужайки, могли свидетельствовать о том, что эти люди собрались сюда поучиться искусству садовников.