Энди взял у нее фотографию и посмотрел сначала на девушек, а потом на Лили.

– Ты ведь не похожа на мать, разве не так?

– Нет. И никогда не была похожа.

– Вначале мне показалось, что в лице одной из них может быть что-то знакомое. Если бы ты была похожа на Ирэн, то это бы все объяснило. Он снова рассортировал по конвертам фотографии и вырезки из газет, затем спрятал все в карман.

– Я не похожа на Ирэн… Скорее, уж на кого-нибудь из Крамеров. Но не на того.

– На какого «не того»?

– Я уже встречалась с одним Гарри Крамером.

– Что? Когда? – он подался вперед. – Ты разыскала Гарри Крамера. Он жив?

– По крайней мере, в семьдесят четвертом году был жив. Хотя сейчас может быть и нет. Случайно тогда в семьдесят четвертом году я наткнулась на одного пожилого человека по имени Гарри Крамер и встретилась с ним. Он был слепым, и ему было сильно за семьдесят. Кроме того, у него жена-француженка, с которой они живут сорок лет, и у него никогда не было детей. Так что никаких восторгов, никаких радостных объятий, ничего…

Энди снял свои в роговой оправе очки и повертел их дужку в пальцах.

– Может быть, у него просто был небольшой романчик с твоей матерью? Возможно, вся таинственность, которую она напускала и объясняется тем, что ты – незаконнорожденное дитя?

Лили покачала головой.

– Нет. Не думаю, чтобы это было так. Во-первых, это не похоже на Ирэн. Во-вторых, все мои инстинкты говорили мне о том, что этот старый человек не врал. Просто он был не тем Гарри Крамером, а его однофамильцем.

– Ладно, будь по-твоему. – Он снова посмотрел на фотографию. Должен же быть что-то еще, какой-нибудь снимок, который можно было бы сравнить с этим. Неужели у твоей матери нет фотографий, на которых она была бы снята в молодости?

Лили встала и начала водружать на поднос чашки и чайник.

– Я никогда ничего подобного не видела. Я же тебе говорила, что Ирэн была очень скрытной. Она не из тех, кто охотно станет совать тебе в руки старые фотокарточки времен молодости или тешить тебя байками о молодых годах.

– Ты намекала на большее. Мы с тобой несколько раз об этом говорили, и у меня создалось впечатление, что разговоры о прошлом в твоем доме всегда были табу. Нечто, что обсуждению не подлежало. Это вполне согласуется с моей теорией о твоем внебрачном происхождении.

Лили прошла на кухню, Энди последовал за ней.

– Это похоже на правду, – призналась она и замолчала.

Присутствие здесь Энди вызывало какое-то смещение времени. Лили не стала ставить кружки в посудомоечную машину, а вымыла их под краном. Энди автоматически потянулся за полотенцем и вытер их.

– Послушай, – сказала после продолжительного молчания Лили, – дело в том, что матушка моя – крепкий орешек. Несколько лет назад у нас произошел страшный скандал по поводу продажи ею нашего дома в Филдинге.

Он положил полотенце и дотронулся рукой до плеча. Это было первое его прикосновение к ней с тех пор, как он сегодня переступил порог ее нью-йоркской квартиры.

– Тот дом, который ты так любила?

– Тот самый. Я узнала об этом сразу же после твоего отъезда. Я никогда не могла с этим смириться. И сейчас не могу. С тех пор мы с матерью отдалились друг от друга. Но как бы то ни было, я никогда не поверю в то, что она могла стать соучастницей в убийстве. Понимаешь, она в своей основе – человек наивный и… мягкий. В ней совершенно никакого насилия, оно в ней просто не заложено.

Казалось, он пропустил мимо ушей последнюю фразу.

– Твой дом, – тихо повторил он. – Бедная ты моя… Какую же пакость тебе сделали! И что, нет никакой возможности заполучить его назад?

Энди понимал ее. За все эти годы не было ни одного человеческого существа, которое понимало бы ее в этом несчастье. Если бы она отважилась намекнуть на то, что мечтает вернуть себе свой старый дом в Массачусетсе, то и Питер, и Лой, и сама Ирэн расценили бы это как признак ее психической ненормальности. Энди же так не думал, он воспринял это всерьез. И на этот раз Лили уже не могла сдержать слез и по-настоящему разревелась.

Энди прижал ее к себе и она продолжала всхлипывать у него на груди. Она сейчас оплакивала все: и их прежнюю любовь, и его одержимость этой мерзкой, непристойно-преступной историйкой, и страх потерять его снова, теперь уже навсегда, и боль от потери своего дома.

– Никто больше, ни один человек не способен понять, что для меня это значило, что я тогда пережила, – шептала она в паузах между рыданиями. – Никто…

– Не очень многие могут похвастаться тем, что у них на протяжении всей жизни сохраняется чувство привязанности к дому, к тому месту, где они родились, – сказал Энди. – Сейчас мы все склонны носиться с места на место и считаем это в порядке вещей. Однако, чувство это существует в людях, должно существовать.