— Ну, тебе же не обязательно подходить к ним близко, правда? Пускай себе коротают время в одиночестве.

— Да, папа. — Ее слегка укоризненный тон означал, что в отеческих советах она не нуждается.

— А не пойти ли нам все-таки в кино?

Кинотеатр, однако, был закрыт, поэтому они пошли в кафе-мороженое на Толлкросс. Ребус смотрел, как Саманта зачерпывает из холодильника «Никербокер глори» мороженое пяти разных цветов. В ее возрасте можно есть сколько угодно, ни на унцию не прибавляя в весе. А Ребус при одном взгляде на сладости чувствовал необходимость распустить брючный ремень, немилосердно сдавивший живот. Он пил маленькими глоточками капуччино без сахара и краем глаза наблюдал за тем, как компания мальчишек за другим столиком посматривает в их с дочерью сторону, перешептываясь и посмеиваясь. Они отбрасывали волосы со лба и так затягивались своими сигаретами, точно от каждой затяжки зависела их жизнь. Не будь рядом с ним Сэмми, он арестовал бы голубчиков за злостную задержку собственного роста.

К тому же он слегка им завидовал: у него-то сигарет не было. При Сэмми он не курил, ей не нравилось, что он курит. Ее мать тоже некогда орала на него, требуя прекратить, прятала сигареты и зажигалку, и ему приходилось по всему дому делать тайные заначки курева и спичек. Он все равно продолжал курить и победно смеялся, входя в комнату с зажженной сигаретой в зубах, а Рона срывающимся на визг голосом уговаривала его погасить эту гадость, гонялась за ним среди мебели и размахивала руками, пытаясь выбить пожароопасный предмет у него изо рта.

То были славные времена, когда конфликты порождала любовь и забота друг о друге.

— Как дела в школе?

— Нормально. А ты занимаешься делом об убийствах?

— Да. — Боже, как хочется курить! В эту минуту он мог бы убить за сигарету, оторвать какому-нибудь мальчишке башку.

— Ты его поймаешь?

— Да.

— Что он делает с девочками, папа? — Пытаясь казаться равнодушной, она опустила глаза и очень внимательно рассматривала почти опустевшую вазочку с мороженым.

— Он ничего с ними не делает.

— Просто убивает? — Губы у нее побелели. Ребус вдруг остро ощутил, что именно его ребенок, его дочь остро нуждается в защите. Ему захотелось обнять ее, утешить, сказать ей, что большой скверный мир — там, снаружи, а здесь она в безопасности.

— Вот именно, — пробормотал он вместо этого.

— Хорошо, что он больше ничего не делает.

Мальчишки начали посвистывать, пытаясь привлечь ее внимание. Ребус почувствовал, что краснеет. В другой день, в любой день, кроме этого, он подошел бы к ним размеренным шагом и вколотил бы закон в их наглые маленькие физиономии. Но ведь он не на дежурстве. Он наслаждается дневной прогулкой с дочерью, неожиданным своенравным результатом их с Роной счастливого соития.

Он с дочерью, а Рона наверняка уже потянулась за ненадолго отложенной книгой, которую сейчас читает. Она, должно быть, отодвинула от себя обмякшее, изнуренное тело любовника, не перекинувшись с ним ни единым словом. Неужели она все время думает только о своих книгах? Возможно. Ее любовнику не позавидуешь: вероятно, он чувствует себя выдохшимся и опустошенным, с горечью осознает, что ни чувства его, ни желания ей так и не передались. Она выиграла еще одну схватку.

И тогда он поцеловал ее и испустил крик…

Крик страстного желания и одиночества…

Выпустите меня… Выпустите меня…

— Ладно, пойдем отсюда.

— Хорошо.

Когда они проходили мимо столика возбужденных мальчишек, на чьих лицах отражалась с трудом сдерживаемая похоть, Саманта одному из них улыбнулась. Она улыбнулась одному из них.

Глотнув свежего воздуха, Ребус задался вопросом: куда идет этот мир? Он спрашивал себя: не потому ли он верит в жизнь за гробом, что повседневная жизнь столь страшна, столь печальна? Если человека после смерти не ждет воскресение для вечности, значит, жизнь — самое гнусное изобретение всех времен. Ребус мог бы убить тех мальчишек, да и родную дочь был готов задушить, лишь бы оградить ее от того, чего она хочет — и добьется. Он осознал, что ему нечего ей сказать, а тем мальчишкам — есть; что его ничего с ней не связывает, разве что узы крови, а их с ней связывает все. Небеса были мрачными, как аккорды вагнеровской оперы, мрачными, как мысли убийцы. Они становились все мрачнее по мере того, как мир Джона Ребуса разваливался на части.

— Пора, — сказала она, его маленькая дочь, гораздо более взрослая, однако, чем он. — Пора.

Было и в самом деле пора.

— Нам лучше поторопиться, — сказал Ребус, — сейчас пойдет дождь.

Он почувствовал усталость и вспомнил, что еще не спал, что вся короткая ночь прошла в напряженных трудах. Он доехал до дома на такси — плевать на расходы — и с трудом дотащился по крутой лестнице до своей квартиры. По-прежнему невыносимо воняло кошками. В квартире его дожидалось просунутое под дверь письмо без марки. Он громко выругался. Вот вездесущий ублюдок! Вездесущий, но невидимый. Он вскрыл письмо и прочел:

Но подписи не было, во всяком случае в письменной форме. Зато в конверте, точно какая-нибудь детская игрушка, лежал кусочек завязанной узлом бечевки.

— Зачем вы это делаете, мистер Узелок? — спросил Ребус, вертя бечевку в руках. — И что, собственно, вы делаете?

Внутри квартира напоминала холодильник: газовая горелка опять погасла.