— Ты об этом ничего не знаешь?

— Абсолютно, Джимми. Но я постараюсь что-нибудь разнюхать. Разузнаю, что делается. А ты слышал, рядом с выставочным залом «Маккей» открылся новый бар? Знаешь, о каком баре я говорю?

Стивенс кивнул.

— Так вот, — продолжал Поудин. — Бар там только для отвода глаз, а во внутренних помещениях — бордель. Зато в баре работает днем такая классная телка — прямо пальчики оближешь.

Стивенс улыбнулся. Значит, возле «Маккея» пытается развернуться новичок, а ветеранам, недосягаемым хозяевам Поудина, это не нравится. И поэтому ему, Джиму Стивенсу, предоставили достаточно информации, чтобы при желании закрыть заведение новичка. Новость, безусловно, достойная того, чтобы попасть в заголовки, но это сенсация-однодневка.

Почему бы им просто не позвонить анонимно в полицию? Стивенс считал, что теперь знает ответ на этот вопрос, хотя разрешить его оказалось нелегко.

Закулисные правители Эдинбурга вели игру по старым правилам, согласно которым донести в полицию считалось позором. Ему отвели роль посыльного, но посыльного, наделенного властью. Властью совсем незначительной, но большей, чем можно получить на стезе добродетели.

— Спасибо, Детина. Я это учту.

Тут появилась еда — целая гора скукожившихся жирных кусков грудинки, два яйца всмятку, грибы, поджаренный хлеб, фасоль. Стивенс немедленно отвернулся и уперся взглядом в стойку, глубоко заинтересовавшись одной из подставок для пивных стаканов, еще влажной после субботнего вечера.

— Пойду съем это за своим столиком, ладно, Джимми?

Стивенс не мог поверить своему счастью:

— Ну конечно, Детина, отлично!

— Ну, тогда будь здоров!

И с этими словами Детина удалился, остался лишь слабый запах грудинки с фасолью. Стивенс заметил, что перед ним стоит бармен, протягивая руку, лоснившуюся от жира.

— Два шестьдесят, — сказал он.

Стивенс вздохнул. Пускай это будет расплатой за приобретенный опыт, подумал он, отдавая деньги, или за похмелье. Вечеринка, однако, того стоила — ведь он познакомился с Джоном Ребусом. А тот, оказывается, дружен с Джилл Темплер. Дело все сильнее запутывается, но становится интереснее.

Ребусом, безусловно, стоит заняться, хотя на брата он ничуть не похож. С виду кажется вполне честным малым — но разве по внешности продажного полицейского распознаешь? Значит, Ребус встречается с Джилл Темплер. Стивенс вспомнил ночь, проведенную с ней, и содрогнулся. Тогда он был далеко не на высоте.

Он закурил сигарету, вторую за день. В голове по-прежнему был туман, но желудок вроде слегка успокоился. Быть может, спустя какое-то время он даже поест. Ребус производит впечатление крепкого орешка, правда, не такого крепкого, каким, очевидно, был лет десять назад. Вот сейчас он, скорее всего, лежит в постели с Джилл Темплер. Повезло подлецу! От бессильной ревности желудок Стивенса сделал молниеносное сальто, и Джим поспешил затянуться. Сигарета придает ему бодрости и сил — и пусть при этом она превращает его внутренности в клочья копченого мяса. Наплевать! Он курит, потому что без сигарет не может думать. А в данный момент он как раз задумался.

— Эй, налейте-ка мне двойную!

— Снова апельсинового сока? — вежливо осведомился бармен.

Стивенс уставился на него, не веря своим ушам.

— Не валяйте дурака, — сказал он. — Виски. «Граус» — если содержимое соответствует этикетке.

— Мы здесь такими фокусами не занимаемся.

— Рад слышать.

Он выпил виски и почувствовал себя лучше. Потом ему опять стало хуже. Он пошел в туалет, но от тамошнего запаха его затошнило. Тогда он наклонился над умывальником и с огромным усилием выдавил из себя несколько пузырящихся капель желтоватой жидкости. Пора ему завязывать с выпивкой. Пора завязывать и с куревом. Выпивка и курево медленно убивают его, и все же только с их помощью он еще остается в живых.

Обливаясь потом, чувствуя себя старше своих лет, он подошел к столику Детины Поудина.

— Вкусный был завтрак, просто классный, — сказал неуклюжий верзила, и глаза его засветились радостью, как у ребенка.

Стивенс сел рядом.

— А не слыхал ли ты чего о полицейских, берущих взятки? — спросил он.

— Здравствуй, папа.

Ей было одиннадцать, но выглядела она, разговаривала и улыбалась как взрослая: в одиннадцать — как в двадцать один. Вот что сделала с его дочерью жизнь с Роной. Он чмокнул дочь в щечку, вспомнив их с Джилл прощальный поцелуй. От девочки пахло духами, а глаза были слегка подведены.

Куда же смотрит ее мать?! Он убить ее был готов!

— Здравствуй, Сэмми, — сказал он.

— Мама говорит, что теперь, когда я так быстро взрослею, меня следует называть Самантой, но тебе, наверно, можно звать меня Сэмми.

— Ну что ж, маме лучше знать, Саманта.

Он бросил взгляд в сторону удалявшейся от них женщины, его бывшей жены. Она держалась чересчур прямо, будто ее тело было втиснуто в какой-то сверхпрочный корсет. Выглядела она, как он с облегчением обнаружил, старше, чем можно было судить по их редким телефонным разговорам. Так и не оглянувшись, она села в машину. Машина была маленькая и дорогая, зато с большой вмятиной на боку. Ребуса вмятина обрадовала.

Он вспомнил, как, предаваясь любовным утехам, упивался ее роскошным телом, упругой, но мягкой плотью. Сегодня она бросила на него холодный, неузнающий взгляд и сразу увидела в его глазах отблеск сексуального удовлетворения. Потом круто повернулась и удалилась. Значит, это правда: она еще не разучилась читать его мысли. А вот в душу заглянуть не сумела. Сей жизненно важный орган она совершенно упустила из виду.

— Ну что, чем ты хочешь заняться?

Они стояли на Принсес-стрит, у входа в парк, расположенный по соседству с главными достопримечательностями Эдинбурга. Какие-то люди брели мимо закрытых в воскресенье магазинов, другие сидели на скамейках в парке, кормя хлебными крошками голубей и канадских белок или читая воскресные газеты с жирными заголовками. Над парком возвышался Эдинбургский замок, и легкий ветерок с кинематографической живописностью развевал национальный флаг. Старинный дротик с памятника Вальтеру Скотту указывал благочестивым верующим путь к храму, но туристы, щелкавшие дорогими японскими фотоаппаратами, не замечали скрытого символического смысла памятника, довольствуясь несколькими снимками, которыми можно будет похвастаться дома перед друзьями. Туристы тратили так много времени на возню с фотоаппаратом, что фактически ничего не успевали увидеть; ну а местная молодежь слишком спешила насладиться жизнью, чтобы дать себе труд разбираться в тайных, скрытых смыслах.