— Либо в качестве достаточно редкого и ценного объекта изучения, — предположил Айзенштадт. — Этим объясняется и то, почему они так долго скрывали свою разумность от нас.

— Возможно. Вряд ли это способно поднять нас на уровень более высокий, нежели подопытные кролики.

Она послала в пространство неодобрительный взгляд, относившийся, по-видимому, либо к гремучникам, либо к предполагаемым захватчикам.

— Разве не они заявили вам, что ничего не желают знать о нас на одном из ваших первых с ними контактов?

— Точнее, что они ничего больше не хотят знать о нас, — поправил ее Айзенштадт. — Если у них за плечами уже более, чем семидесятилетний опыт изучения нас, то вполне вероятно, что больше им уже и не требуется.

Рыбакова в очередной раз фыркнула.

— И опять одно утверждение, которое, несмотря ни на что, способно лишь ввести в заблуждение. Не нравится мне тот подход, который, как я вижу, готов сформироваться здесь.

Подобная фраза, если она прозвучала из уст профессионального политика, означала и резкое неприятие его точки зрения, и одновременно столь же резкую иронию, но, если судить по реакции Айзенштадта, стрелы пролетели мимо.

— По крайней мере, они заведомой ложью явно не злоупотребляют, — спокойно пожал плечами он. — Не забывайте, что они уже продемонстрировали нам пример гуманного отношения к человеческой жизни. Помните, когда тот охранник… Как же его зовут, Джилид, не подскажете?

— Миха Куцко, — напомнил я, и тут же меня пронзило острое осознание собственной вины — за все прошедшие недели я начисто позабыл и о нём, и об остальных, кто пребывал на борту «Вожака».

Айзенштадт кивнул.

— Да, Куцко. Так вот, когда этот Куцко провел свой маленький эксперимент с целью убедиться, насколько быстро гремучники способны усвоить информацию, ведь им тогда ничего не стоило прикончить его самого, вместо того, чтобы выводить из строя его игломет.

— Защищаете концепцию научного подхода к вам, понимаю, — съязвила Рыбакова. — Доктор, я понимаю, что вам удобнее не превращать их в наших закоренелых врагов. Впрочем, интеллект этих гремучников не стоит сейчас в качестве первого вопроса на повестке дня. — Она повернулась к Фрейтагу. — Что сейчас, действительно, важно, так это найти способ обезвредить агрессора. У вас есть какие-нибудь мысли, адмирал?

Фрейтаг смущенно развел руками.

— Я прогнал несколько предварительных вариантов развития событий, но ни один из них не показался мне многообещающим.

— А что вас смущает? Скорость, с которой они несутся сюда?

— Главным образом, это. Не следует забывать, что они сейчас делают до двенадцати процентов от скорости света — это тридцать шесть километров в секунду. Ни одно из наших вооружений неспособно не то, что уязвить их, а даже засечь их траекторию.

— А как насчет того, чтобы ударить им прямо в лоб? — полюбопытствовала Рыбакова. — Курс-то их нам все же известен?

— Минутку, — возразил я. — Не рановато ли строить планы нападения на них? По-моему, мы даже и не пытались вступить с ними в переговоры.

Все трое уставились на меня. Рыбакова — с раздражением, у Фрейтага на лице тоже было раздражение, но чуть виноватое, а вот Айзенштадт мне искренне сочувствовал.

— Проблема в том, Джилид, — сказал он, — что скорость их исключает всякую возможность вступить с ними в любой контакт. Потребовалось бы воспользоваться сконденсированной пульсацией и, чтобы выстрелить в них этот сгусток импульсов, мы должны были бы сделать это именно в момент прохождения их мимо нас и с очень близкого расстояния, практически мы должны были бы приблизиться чуть ли не вплотную к их кораблю. Кроме того, эти импульсы весьма чувствительны к разного рода воздействиям, вызванным изменением магнитного потока, которым они управляются.

— Но нет сомнения и в том, что они способны как-то компенсировать это, — не соглашался я. — Они смогли бы все же поймать их, пусть даже в самый последний момент.

— Не сомневаюсь, что смогли бы, — согласился Фрейтаг, как всегда под угрюмостью пряча смущение. — Но вглядываясь вперед, они, в основном, следят, не появилось ли перед ними очередное скопление комет или метеоров, но никак не пульсирующих радиоимпульсов. Кроме того… — казалось, он собирается сказать что-то важное. — Было бы неплохо каким-то образом намекнуть им, что мы их обнаружили. Это помогло бы нам избежать всякого рода неприятных сюрпризов с их стороны.

Я посмотрел на него, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Взгляни на них, подстерегающих меня из засады, на насильников, набрасывающихся на меня, безвинного и безгрешного…

— Нельзя, — тихо произнес я. — Это будет ни больше ни меньше, чем массовое убийство.

— Это называется — уцелеть, — резко заявила Рыбакова.

— С каких пор это так называется? — требовательно спросил я. — Ведь мы же не стоим перед необходимостью отреагировать на что-то совершенно внезапное. По-моему, у нас еще достаточно времени — если не ошибаюсь, они и будут-то здесь не раньше, чем лет через десять.