Но гугенотские вельможи проехали гордо и спокойно, не снисходя до ответов на шутки и оскорбления.

У главного портала собора королей, королеву-мать и принцессу ожидали архиепископы и весь капитул собора Парижской Богоматери. Кареты подъезжали, и гости проходили в храм. А у самого подножия главной лестницы столпилось человек двести-триста; среди них были как всегда неразлучные Крюсе, Пезу и Кервье.

Карл IX и Генрих Беарнский вошли в собор, перед ними шествовал главный церемониймейстер и двенадцать герольдов с фанфарами в руках. Навстречу королям выступил монах Сальвиати, специальный посланник папы римского. Монах, склонившись, подал Карлу святую воду в золотом сосуде, привезенную специально из Рима, из кропильницы собора Святого Петра. Карл омочил пальцы в сосуде, а затем подошел и к кропильнице собора Парижской Богоматери. Король осенил себя крестным знамением и искоса взглянул на Генриха Наваррского.

Глава гугенотов догадался, почему на него устремлены все взоры: ждали, перекрестится или нет проклятый еретик.

— Дорогой кузен, — обратился Генрих к Карлу, — сколько епископов собралось! Брак, освещенный столькими святыми людьми, не может не быть счастливым.

Говоря это, хитрый гасконец оживленно жестикулировал рукой. Не приглядываясь, можно было допустить, что он вроде бы и перекрестился. Карл слабо улыбнулся и направился к своему креслу.

Понемногу огромный неф собора заполнялся. Сияли тысячи свечей, переливались дорогие ткани, которыми были завешаны стены, звенели колокола, гремели фанфары — собор Парижской Богоматери являл собой зрелище немыслимого великолепия.

Гугенотские вельможи, прибывая к храму, останавливались у большого портала, но внутрь не входили. Человек семьсот гугенотов собралось у входа. Они спокойно беседовали, казалось, не обращая внимания на проклятия и оскорбления толпы.

— В собор! Еретиков — в собор! — орал Пезу.

— Святотатцы не хотят входить в храм! — поддержал его Керьвье.

— Не хотят — силой втащим! — вторил Крюсе.

Толпа парижан стояла у самой лестницы, а теснившиеся в задних рядах, не имея возможности наблюдать за происходящим, в возбуждении вопили:

— Да здравствует месса! Еретики присутствуют на мессе!

Однако в храм за королем Наваррским последовало только трое гугенотов. Одним из них был адмирал Колиньи, который, не таясь, во всеуслышание заявил:

— Тут тоже можно сражаться, как и в любом помещении.

Старый воин вошел в собор с гордо поднятой головой и встал рядом с королем Наваррским, словно действительно собираясь вступить в сражение.

Вторым был юный принц Конде; он приблизился к Генриху Наваррскому и шепнул ему на ухо:

— Я поклялся вашей покойной матушке, что всегда буду рядом с вами: и на улицах города, и в залах дворца, и на поле брани.

Третьим же был Марийяк. Его волновало лишь одно: два дня назад, демонстрируя свою благосклонность, королева-мать милостиво предоставила Алисе де Люс место в своей свите; значит, Алиса должна сейчас находиться в храме. Чтобы встретиться с любимой, Деодат, не раздумывая, спустился бы даже в преисподнюю; потому он поспешил в собор. Здесь Марийяк и в самом деле увидел свою суженую: в белоснежном платье, бледная, с опущенными ресницами, она замерла недалеко от Екатерины Медичи.

«О чем она размышляет?» — спрашивал себя Марийяк, не сводя с невесты восхищенных глаз.

А Алиса размышляла вот о чем:

«Нынче вечером! Уже нынче вечером роковой документ будет в моих руках! Королева не сможет больше помыкать мной! Я вырвусь на свободу… Наконец-то вырвусь на свободу! Завтра же мы покинем Париж, и я все-таки узнаю, что такое счастье!»

Увы! В то утро, трепеща от радостного волнения, предвкушая восторги пылкой страсти, Алиса ни разу не подумала о бедном брошенном малыше, о своем ребенке Жаке Клемане.

Екатерина Медичи восседала слева от главного алтаря. Ее кресло было немного ниже королевского трона, который занимал ее сын. Возле королевы, на стульчиках с синей бархатной обивкой, расшитой лилиями, устроились ее любимые придворные дамы. За креслом Екатерины, почти невидимый за занавесом из дорогой ткани, замер в полутьме монах Сальвиати, присланный в Париж папой римским. Склонив голову, монах прислушивался к словам королевы-матери, хотя со стороны могло показаться, что та целиком поглощена молитвой.

Не поднимая глаз и почти не размыкая губ, Екатерина шептала:

— Вы нынче же отправитесь в путь.

— А что мне рассказать Его Святейшеству? Что вы заключили мир с еретиками? Это я должен ему передать?

— Вы привезете святому отцу известие о смерти адмирала Колиньи! — промолвила Екатерина.

— О смерти Колиньи? — удивился Сальвиати. — Но он же жив! И стоит недалеко от нас. Надменен, как обычно…

— Когда вы доберетесь до Рима?

— Через десять дней, Ваше Величество, если меня будет подгонять мысль о важных новостях…