— Адмирал погибнет через пять дней.

— А доказательства? — бесцеремонно поинтересовался монах.

— Доказательством послужит голова Колиньи; скоро вы получите ее от меня, — хладнокровно заявила Екатерина.

Даже жестокий Сальвиати затрепетал при этих словах. А Екатерина продолжала:

— Сообщите Его Святейшеству, что адмирал погиб и что Париж полностью очищен от еретиков…

— Но Ваше Величество!

— Заверите святого отца, что во Франции вообще не осталось гугенотов, — мрачно завершила беседу королева.

Она подняла глаза, преклонила колена, опустившись на низенькую скамеечку, и начала молиться. Белый как полотно, Сальвиати тихо скрылся в нише.

Никто не обратил внимания на этот разговор; только одна особа, занятая, казалось бы, самыми возвышенными мыслями, осторожно оглядывая храм, заметила, что случилось.

Этой особой была счастливая невеста, старшая дочь Екатерины Медичи и сестра Карла IX, принцесса Маргарита.

Маргарита ни в чем не походила на свою мать: прекрасно образованная, совершенно лишенная лицемерия и ханжества, способная поддерживать неглупую беседу на латыни и даже на греческом, эта молодая дама была явно нетипичной представительницей женщин своей эпохи. Она обожала изящную словесность и не служила образцом высокой нравственности. Жестокость и убийства пугали ее, а страшные картины кровавых сражений вызывали отвращение. Разумеется, Маргарите можно было поставить в вину то, что девичья непорочность казалась ей смешной глупостью, однако, даже распутничая, принцесса умудрялась сохранять изысканность в речах и манерах. Уже одно это во многом искупало ее очаровательное бесстыдство…

Еще утром, до того, как отправиться в собор, появившийся в Лувре Колиньи сказал Карлу IX:

— Ваше Величество, нынче — замечательный день и для короля Наваррского, и для всех его единоверцев.

— Естественно, — мгновенно откликнулся король, — ведь теперь моя сестра будет принадлежать кузену Генриху, а, стало быть, и всем гугенотам Франции.

Эту фразу, доказывающую, какого мнения был Карл о целомудренности собственной сестрицы, конечно же, немедленно передали Маргарите. Но принцесса лишь мило рассмеялась в ответ:

— Да? Мой венценосный брат изволил выразиться именно так? Ну что ж, я приму к сведению его пожелание и постараюсь порадовать каждого гугенота в королевстве.

И вот в соборе зоркие глаза Маргариты увидели, что во время торжественной церемонии королева о чем-то шепталась с посланником папы. Опустившись на колени вместе с Генрихом Наваррским, принцесса незаметно толкнула жениха локтем в бок.

Замерший на коленях Генрих слегка побледнел, однако не перестал улыбаться — весело и чуть насмешливо. Он тоже незаметно поглядывал вокруг. А над головами новобрачных бубнил епископ…

— Государь и муж мой, — тихо промолвила Маргарита, — вы заметили, как моя матушка разговаривала с преподобным Сальвиати?

Генрих, который, казалось, с трепетом внимал словам епископа, негромко произнес:

— Нет, мадам, я не уловил этого, но у вас, как мне известно, превосходное зрение, и я рассчитываю, что вы поделитесь со мной своими наблюдениями.

— В моих наблюдениях мало веселого.

— Неужели вас что-то пугает, дорогая? — с легким ехидством поинтересовался Беарнец.

— Отнюдь, сударь, но разве вы ничего не ощущаете?

— Ощущаю. Запах ладана.

— Да нет… Скорее — запах пороха.

Генрих покосился на свою жену; до него, похоже, дошло, что она имела в виду. Он низко опустил голову, будто погружаясь в молитву, и теперь уже проговорил серьезным тоном:

— Мадам, могу ли я быть с вами откровенным? Признайтесь честно: могу я доверять вам? Поймите, я все время чего-то опасаюсь… Есть в этих торжествах что-то зловещее… Мадам, действительно ли вы мне друг? Вы искренни со мной, Маргарита?

— Да, государь, мой муж, — твердо ответила принцесса. — Прошу вас, не отходите от меня ни на шаг, пока мы не уедем из Парижа… Но как только мы покинем столицу, — лукаво улыбнулась новобрачная, — я верну вам свободу… И вы сможете располагать собой по собственному усмотрению… И днем, и ночью!

Генрих Наваррский воспрял духом и любезно заметил:

— Мадам, я и правда начинаю страшиться… Страшиться лишь одного…

— Чего же, сударь?

— Того, что вы очаруете меня…

Маргарита бросила на Генриха лукавый взгляд:

— Давайте условимся, дражайший муж мой: все те дни, что мы проведем в Лувре, вы обещаете быть образцом супружеской верности.

— Мадам, вы восхитительны, — нисколько не лицемеря, прошептал король Наваррский.

Так беседовали новобрачные во время венчания.

Но вот церемония подошла к концу. Кардиналы, епископы, архиепископы, капитул собора Парижской Богоматери в полном составе, священнослужители в облачениях, сиявших золотом, в высоких митрах, с посохами в руках направились к выходу под звуки песнопения «Те Deum». Король Наваррский вывел из собора молодую королеву своей страны; Екатерина Медичи, Карл IX, принцы и принцессы, прошествовали вдоль рядов придворных кавалеров и дам, замерших в своих громоздких шелковых платьях. Опять громко зазвучали фанфары, зазвонили колокола. Грянули пушки, заорал народ на площади, и под этот рев, в котором слились приветствия, ругательства и грубая брань, процессия проследовала назад в Лувр.