Первая картина изображала Юдифь и Олоферна. Солтык в костюме ассирийского полководца лежал на турецком диване, возле него стояла Эмма, задрапированная пестрой столовой скатертью, с распущенными волосами и поднятым мечом в руке.

— Поняли ли вы этот намек? — обратилась Эмма к графу, когда занавес опустился. — Вас предостерегают. Берегите свою голову.

— Напрасное предостережение!

— Боже, каким трагическим тоном вы это произнесли!

— Право, я не знаю, что со мной происходит! — воскликнул Солтык. — Я чувствую себя точно в плену на галере у турецкого корсара. Вы для меня загадка, а между тем меня влечет к вам какая-то сверхъестественная сила.

— Что значат эти косвенные упреки?

— Мне иногда мерещится, что между вами и мной существует тайный союз, что мы составляем исключение из общей массы людей, а между тем я видел сегодня, как вы приветливо улыбались и пожимали руки какому-то поручику.

— А! Вы ревнуете! Это меня забавляет!

Раздался звонок. Вторая картина представляла времена года: Анюта — весну, Катенька — лето, Генриетта — осень и Ливия — зиму.

Патер Глинский предложил графу участвовать в третьей живой картине, но тот отвечал:

— Оставьте меня в покое.

— Помилуйте! Разве вы не замечаете, что ваши причуды не нравятся обществу?

— Вы устроите опять какую-нибудь глупую аллегорию!

— Очень рад, что вы поняли мое предостережение. Вам нужен ангел-хранитель… им буду я. Эта таинственная девушка погубит вас, я это предчувствую!

— Погубит?! — с неподражаемо задорной усмешкой повторил граф. — Приятно умереть в когтях такой красивой пантеры!

В третьей картине Ливия изображала героиню одной из поэм Мицкевича, а граф — ее возлюбленного. В четвертой — участвовали Катенька с Беляровым: она была вожаком, а он отлично исполнил роль медведя. Публика ликовала. Вслед за тем музыканты начали настраивать свои инструменты и вскоре в танцевальной зале, раздались громкие звуки полонеза. В первой паре шел хозяин дома с мадам Огинской, за ними Анюта с графом Солтыком… и пестрая вереница гостей попарно потянулась через длинную анфиладу комнат в танцевальную залу.

Как только окончился полонез, граф подошел к Эмме Малютиной, которая сидела в углу за колонной.

— Как вы любите уединение, — улыбнулся он.

— Я ждала вас, — отвечала девушка.

— Эмма, скажите мне, кто вы: ангел, демон, тигрица или кокетка?

— Быть может, все вместе.

— Чего вы от меня добиваетесь?

— Вы еще не догадались? Так слушайте же: я никогда не полюблю вас, но желаю, чтобы вы меня любили.

— Я уже люблю вас… Что же дальше?

— Дальше?.. Со временем вы это узнаете…

Бал длился до самого утра. Дамам были отведены комнаты для отдыха, а мужчины расположились в столовой на соломе. Между тем, метель утихла, солнце озарило необозримую белоснежную равнину, и сотни крестьян усердно принялись работать лопатами, расчищая дорогу для проезда господ.

Усталые гости проснулись на следующий день только к полудню, весело позавтракали и тем же порядком, как накануне, поехали обратно в Киев. Эмма Малютина под предлогом головной боли не вышла к завтраку и осталась в Ромшино вместе с Генриеттой. Об этом они договорились накануне.

— Поверили? — спросила красавица, когда ее подруга, проводив гостей, вошла в спальню.

— Еще бы! — ответила молодая хозяйка, — Солтык побледнел как смерть и спрашивал, не опасно ли ты захворала.

— Пора мне вставать… Подойди, моя раба, и служи мне.

— Не угодно ли тебе позавтракать?

— Да, но только поскорее… А ты должна поститься… Понимаешь?

Генриетта принесла на подносе кофе и держала его, стоя на коленях перед своей повелительницей.

— Теперь приготовь мне ванну.

Девушка выбежала из комнаты и четверть часа спустя пришла доложить, что ванна уже готова.

— Надень на меня туфли и подай шубу.

Невольница повела свою султаншу в ванну, и прислуживала ей с примерным старанием. Стоя на коленях, она вытерла ей ноги и затем проводила ее обратно в спальню.

— Причеши мне волосы, — приказала ей Эмма.

Руки бедной девушки дрожали, так что она никак не могла справиться с затейливой прической. Суровый взгляд и полновесная пощечина были единственной наградой за все ее старания. Генриетта не выдержала, и крупные слезы покатились по ее покрасневшим щекам. Последовал еще один удар, гораздо сильнее первого.

— Я заслужила это наказание, — простонала Генриетта, бросаясь к ногам своей строгой госпожи и осыпая их поцелуями.

— Ты не хочешь ни служить, ни повиноваться мне.

— Хочу, хочу! — стонала несчастная, ломая руки.

— Ты слишком горда! Тебя надо смирить, растоптать… и я это сделаю!.. Накрывай на стол и подавай мне завтрак.

И это приказание было немедленно исполнено. После завтрака девушки уехали в Мешково. Солнце уже село, когда они остановились у ворот старинного помещичьего дома. На дворе не было ни души.