Мэгги молча всхлипывала, и кровь тонкой струйкой текла из ее разбитой губы.

– Это не было забавно, Мэгги.

Она подняла лицо, все перемазанное тушью и губной помадой вперемешку с кровью.

– Вытри лицо и иди сюда, – процедил он сквозь зубы. Поднимать ее он не собирался.

Мэгги с трудом привстала и подошла к нему. Слизывая кровь с ее лица, он тихо шептал:

– Мне жаль, дорогая, но тебе не стоило так меня провоцировать. – Он осторожно приподнял то, что еще недавно было рубашкой Мэгги, и стал вытирать тушь и губную помаду с носа и щек жены. Потом как бы невзначай притронулся к ее соску и дружелюбно улыбнулся. – Насколько мне известно, Мэгги, сотни моих детей разбросаны по всему свету. Но ни до кого из них мне нет никакого дела. – «Конечно, я чертовски доволен, что одна из моих дочерей оказалась самой красивой женщиной мира, – подумал он. – Но Мэгги лучше об этом не говорить. А то она, пожалуй, и в самом деле постарается меня прибить».

Неторопливо он начал расстегивать молнию на джинсах.

– Ты же знаешь, как цыпки меня преследуют, Мэгги. Просто ложатся штабелями прямо у двери гримерной. Но это все было до того, как мы с тобой встретились. – Запустив руку ей в джинсы, он нежно массировал ее ягодицы. Мэгги была такой крошечной, что ее попка почти целиком умещалась в его ладони. – Ты знаешь, у меня хороший аппетит. – Он поймал ее руку и опустил себе в штаны. – И ты знаешь, что тебе это нравится, малышка.

Не разжимая объятий, они поднялись в спальню и упали на черные простыни неубранной кровати.

Через пару часов, когда слуга-филиппинец убрал следы погрома на кухне, а Энджелфейс заперся в студии звукозаписи со своим оркестром, Мэгги, привстав на кровати, закурила сигарету с травкой, взяла телефон, сделанный в виде Микки Мауса, и набрала номер Джоан, своей лучшей подруги.

– Прямо не знаю, что делать, Джоан, – простонала она без всякого вступления. – Он опять устроил мне грандиозную взбучку и даже, по-моему, вывихнул запястье. Как ты думаешь, на этот раз мне надо уйти?

Джоан спросила, с чего все началось, затем они долго обсуждали обрушившееся на Лили несчастье и то, как следует Мэгги вести себя по отношению к приемной дочери, которая гораздо красивее, чем она сама, и к тому же куда более знаменита.

На следующий день в восемь утра, когда Энджелфейс, едва продрав глаза, потянулся за бренди, а Мэгги пребывала еще в крепких объятиях сна, Джоан позвонила автору рок-колонки в одной из лондонских газет. В одиннадцать утра главный редактор принял решение дать материал на первую полосу, а несколько часов спустя продавцы газет кричали по всему Лондону: новая сенсация – похищение Лили.

Богиня раскрыла свой чувственный красный рот так широко, будто собиралась послать чистейшее «до» под своды «Ла Скала», а потом решительно сомкнула губы вокруг пениса. Медленно она продвигала рот все дальше по гладкой плоти. Не без гордости Богиня подумала о том, что вряд ли какая-нибудь другая женщина, как бы молода и красива она ни была, сможет справиться с этим так же хорошо. Двадцать лет практики позволяли ей держать ритм и безошибочно чувствовать, если она вдруг начинала действовать слишком медленно, слишком быстро или слишком нежно (наиболее частая жалоба мужчин). Спирос неожиданно дернулся, и Богиню чуть не стошнило – чего обычно не случается, если не терять сосредоточенность. В идеале у мужчины должно возникнуть ощущение, что его член сосет новорожденный теленок.

Неожиданно Богине полезли в голову мысли о телятах, котятах, щенятах… Потом у нее возникло ощущение, что она смотрит на саму себя, лежащую на кровати, откуда-то с потолка комнаты. О Боже! Что же это она делает? То, что происходило сейчас на кровати, не было актом любви, но, скорее, аккуратным и расчетливым актом самоотречения, чувственной взятки, ее последним козырем, выложенным из страха потерять Спироса и все с ним связанное. Ее любовь не была больше любовью, это был страх – страх быть покинутой, страх публичного унижения. Она стала сосать интенсивнее. Интересно, сколько времени это еще будет продолжаться? Она попробовала считать толчки. Десять… двадцать… сорок… Она уже чувствовала спазмы в горле.

Томные молодые люди, окружавшие Богиню, когда она была самой обожаемой в мире дивой, теперь хихикали над тем, что ее изумительный голос пропал из-за вреда, наносимого связкам упражнениями в спальне. Но облетевшие все театры мира сплетни о ее романе с обоими братьями-судовладельцами Богиню больше не волновали. Она уже смертельно устала от всего этого цирка, от этой обожающей ее публики, готовой требовать крови с тем же энтузиазмом, что и поднятия занавеса в тридцатый раз. Буэнос-Айрес обернулся кошмаром. Она отлично провела первую половину выступления, но потом, на арии Нормы, не смогла взять верхнего «до» и с почти трусливой поспешностью перешла на нижние ноты регистра.

Тогда был свист, глумление, взрывы смеха. Прочитав на следующее утро рецензии, Богиня отменила оставшуюся часть турне и отправилась обратно в Европу, где нашла убежище на яхте «Персефона», дрейфующей в районе Греческих островов. Прошлой ночью она вновь воссоединилась со Спиросом. И теперь единственной ее мечтой было скрыться от мира и обрести покой с этим человеком в каком-нибудь из частных его владений – на яхте или на острове. Ей хотелось забыть, что когда-то она была примадонной, забыть беспокойство, гложущее чувство ответственности и даже сладость аплодисментов. Она мечтала лишь об одном – проводить дни в сексуальных грезах, а ночью чувствовать, как он входит в ее изголодавшееся тело, чтобы уютно устроиться в этом великолепно оснащенном укрытии.

– Я уже забыл, как это великолепно – быть с тобой, – произнес Спирос, опуская узловатые пальцы на ее пышную грудь и с силой сжимая соски.

«Зато я ничего не забыла», – подумала Богиня, вспоминая, как она жила будто в тумане, после того как Джо Старкос, словно загипнотизированный, оставил ее ради этой сучки, Лили. Это произошло однажды вечером, и вначале Богиня почувствовала лишь оцепенение боли, вылившееся затем в бурное отчаяние. Недели, а потом и месяцы Богиня жила в состоянии транса от обрушившегося несчастья и унижения. В конце концов она впала в апатию: ей не хотелось вставать с постели, одеваться, куда-то ходить и кого-то видеть. И когда пришла весть о гибели Джо в автокатастрофе, Богиня, вопреки ожиданию многих, не стала биться в истерике: она оплакала любовника уже давно.