Заинтригованная, она взяла эту книгу и стала листать, очень скоро добравшись до сути. Глаза ее расширились, кровь прилила к щекам, и она захлопнула книгу. Закария Мак-Говерн послал ей предостережение. Это — факт. Она снова взяла книгу, раскрыла и принялась читать. Дальше — больше. Поглощенная чтением, она откинулась назад, прислонилась к стене. Мистрис Новак вела себя воистину возмутительно!

Глаза Кэйт расширялись все больше и больше. Она перевернула страницу и увидела лист бумаги, сложенный пополам. Развернув его, она с удивлением прочитала написанное размашистым почерком: «У-у-у!» Ничего больше. Только «У-у-у!» — и все? Ее губы растянулись в улыбке. Она лишь однажды видела почерк Зака, это было в день свадьбы. Но она точно знала, что только он мог написать ей это слово. Но какое оно красноречивое! Она словно слышала, как он говорит: «Я поймал тебя, Кэти, девочка! Ах, как стыдно!» Решив, что это и есть то, о чем он упомянул вчера, Кэйт сложила записку и спрятала ее на груди, словно это было любовное послание. «У-у-у!». Он знал, какую книгу она схватит в первую очередь, и, даже находясь вдали от нее, продолжал шутить с ней. Кэйт хотела было продолжить чтение, но остались нераскрытые свертки.

Еще книги. Наборы для вышивки, пяльцы и разноцветные нитки всевозможных оттенков. На обертке последнего, самого маленького пакетика, стоял знак ювелирной фирмы. Дрожащими пальцами Кэйт разорвала бумагу и увидела коробочку. Там лежал золотой медальон с изображением розария. Взяв его в руки, она почувствовала, что на другой стороне его что-то выгравировано. Она перевернула его и прочитала: «Навеки с тобою, моя любовь. Закария». Ниже значилось: «1890». Кэйт сжала медальон и поднесла его к губам. Она сидела так очень долго, прежде чем уложила его обратно в коробочку.

Время тянулось бесконечно. Никаких новостей! Иногда Кэйт боялась, что сойдет с ума, порою ей чудилось, что она уже спятила. Дни сменялись ночами, ночи — днями. Сколько Кэйт себя помнила, пробуждаясь, она тут же принималась за работу. Теперь она то сидела, то ходила из угла в угол. Ночью сон бежал от нее.

Хуже всего для нее были темные предрассветные часы. На нее нападал страх, иногда реальный, а порой безотчетный. Тогда ей казалось, что она останется взаперти всю жизнь.

Наконец пришел понедельник, а с ним и самое страшное. Большое жюри решило предъявить ей обвинение в убийстве. Ошеломленная; она что-то говорила, но не слышала ни себя, ни других. Ей казалось, что она попала в чужую страну, где все, включая и ее, бормочут что-то непонятное. Слишком много сомнений вызывали у Большого жюри вопросы, на которые им не удалось получить ясного и прямого ответа, объяснил ей адвокат.

Суд присяжных был назначен на вторник двадцать шестого августа, то есть почти через месяц. Адвокат Кэйт, Чарльз Дефлер, немедленно обратился с просьбой к судье отпустить ее под залог, но тот отклонил прошение. Когда Зак сказал ей об этом, она выслушала его молча, совершенно убитая.

Вместе с тем Кэйт заметила, что он избегает смотреть на нее и не знает, куда спрятать руки. Когда он, не выдержав, выругался и отбросил стул, сердце Кэйт замерло.

— Зак, — сказала она дрожащим голосом, — ты пугаешь меня.

Он глубоко вздохнул и прошелся от стены к стене, затем обернулся к ней. Она увидела, как Зак осунулся.

— Я не собирался пугать тебя, любимая. Я просто возмущен и взволнован всем этим! — Сжав кулаки, он щелкнул суставами пальцев. Этот звук заставил ее вздрогнуть.

— Это все Джозеф! Будь он проклят! Кэйт схватилась рукой за горло.

— Джозеф? Я… Я не понимаю…

— Слухи, которые он про тебя распустил! — У него сорвался голос. — О том, что ты неуравновешенна. Пока ты здесь сидела, старая сплетня воскресла и обновилась. Райан Блейкли распространял ее, добавляя свои выдумки. — Он вытянул руки перед собой. — Если в прошлом ты губила свою дочь и закончила тем, что убила мужа, значит, ты опасна для окружающих и тебя надо держать под замком, Залог в таких случаях не принимают.

Кэйт закрыла глаза, стараясь сохранить самообладание. Хватит и того, что Зак взбешен. Если он взорвется, это только добавит им трудностей.

Клокочущим от ярости голосом он произнес:

— Если они осудят тебя, клянусь Богом, Кэти, я силой вырву тебя отсюда и увезу за границу.

Кэйт застыла в изумлении.

— Не говори так, Закария, мы не должны даже думать об этом.

— Как? — рявкнул он. — Боже! Ты моя жена! Я не позволю им распоряжаться тобой! Будь я проклят, если допущу это!

Кэйт боролась со слезами. Наконец она почувствовала, что в состоянии говорить.

— Я доверила тебе свою дочь, Зак, ты знаешь. Я поверила в то, что ты поможешь ей встать на ноги. Как ты сделаешь это, если тебя арестуют и бросят в тюрьму?

Молчание показало Кэйт, что она попала в самую точку. Но боль, которую она увидела в его глазах, почти лишила ее сил.

— Мы должны молиться, Зак, за справедливый исход дела. Когда все это кончится, мы со смехом вспомним о наших страхах.

«Когда все это кончится». Очень смело! Порою Кэйт чувствовала, что не верит в это. Но когда ей казалось, что она не вынесет уже ни минуты такого отчаяния, она находила в душе силы прожить и этот день, и следующие.

Время шло медленно, с беспощадным однообразием. Приближался день суда.

Утро выдалось на редкость жарким, и в зале стояла нестерпимая духота: то ли от зноя, то ли от тесноты. Помещение было битком набито, люди стояли в проходах. Кэйт начала задыхаться задолго до начала судебной процедуры.

Казалось, каждый обитатель города был поглощен интересом к этому делу. Из-за этого Кэйт чувствовала себя монстром, выставленным на всеобщее обозрение. Она делала над собой огромные усилия, стараясь держаться достойно и приветливо. Ведь не каждый день женщину обвиняли в убийстве мужа, особенно в таком маленьком городишке, как Роузберг.