— Это произошло в Париже, незадолго до нашего отъезда, Фрэнсис сказал мне, что шлюхи вьются вокруг вас, как мухи над выдержанным сыром.

— Яркое сравнение. Он правильно рассчитал. Этот образ должен был вызвать у вас отвращение, от которого мне будет нелегко вас избавить. И если бы вы почувствовали, что вас ко мне тянет, вы решили бы, что вы одна из этих «мух». Не глупо. Он заранее отравил любые ваши чувства ко мне. Интересно, каким еще ядом Боумонт отравлял вашу жизнь и был ли образ, который отпугивал вас от меня, единственным?

— Вы считаете, что это был яд? — Лейла все складывала и складывала платок во все уменьшающиеся квадратики. — По-вашему, Фрэнсис лгал?

— Когда он мог вывести такое заключение? Может, во время оргий? Вы думаете, что я именно так провожу свое время? Лежу в каком-нибудь борделе или притоне для курильщиков опиума с дюжиной женщин, вьющихся вокруг меня в приступе похоти?

По тому, как Лейла покраснела, Эсмонд понял, что он правильно догадался.

— Почему бы и нет? Неужели вы не замечали, какое влияние вы оказываете даже на респектабельных женщин на великосветских балах и раутах?

— Я заметил, что вы оказываете точно такое же влияние на мужчин. Однако мне не приходит в голову представить, что все они ползают по вашему великолепному телу. Я представляю себе только одного — себя. И этот образ не вызывает у меня отвращения. Напротив, —добавил Эсмонд тихо, — я нахожу его весьма привлекательным.

— Потому что вы мужчина. Вам нечего терять. До тех пор пока вы будете держаться в определенных — очень широких — рамках, каждая победа будет восприниматься в свете как должное.

Неужели она может думать о нем только плохо? Но это не ее вина. Ее сознание отравлено Фрэнсисом.

— Только если я буду выставлять их напоказ. — Терпение, терпение, напомнил себе Эсмонд. — А что касается победы — это вопрос будущего. А в нашем случае кто кого победил, по вашему мнению?

— Я никогда никого не обольщаю, — горячо возразила Лейла. — Даже сегодня. Я просто подошла к вам, чтобы разбудить. А потом… — Она прижала ладони к вискам.

— У вас болит голова? — спросил Эсмонд, поднимаясь. Лейла отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые вот-вот готовы были пролиться.

Исмал проклинал себя за то, что сделал. У любого человека — он это знал — были уязвимые места, где любые эмоции, будь то шок, печаль, вина, страх, со временем превращались в хронические болезни. Он знал, что у него таким местом был шрам на боку: рана зажила много лет тому назад, но она иногда начинала болеть так, как будто снова открылась.

А у Лейлы таким местом была голова, и она начала болеть, потому что из-за него открылась давняя рана. Он виноват. Это он много лет тому назад впустил в жизнь Лейлы Боумонта, который ранил ее и оставил шрамы, а теперь он, Исмал, пожинает плоды. Он заслужил это наказание.

— Я могу помочь избавиться от боли. — Эсмонд подошел к изголовью кровати.

— Не прикасайтесь ко мне!

Эти слова ранили его больше, чем он мог себе представить. Ему хотелось обнять Лейлу, ласкать и целовать, защитить от всего того, что ее беспокоило. Но он понимал, что сейчас главное, что она чувствует, — это стыд, и он тому виною. Единственным способом облегчить ее страдание было сказать правду.

— Вы ни в чем не виноваты. Я был негодяем, заставив вас в это поверить. Я притворился спящим, чтобы вы подошли и разбудили меня.

— Мне не следовало до вас дотрагиваться, — сказала Лейла, не поднимая глаз.

Презрение к самой себе, которое услышал Исмал в ее голосе, словно ножом полоснуло его по сердцу.

— Я вас спровоцировал — вы даже себе не представляете, как хорошо я умею это делать. Прикоснетесь вы ко мне или нет, не имело значения. Мне нужно было только, чтобы вы подошли ко мне. Все остальное было… обольщением. У меня дар соблазнять. А поскольку вы так сильно сопротивлялись, я максимально его использовал.

— Дар? Вы хотите сказать, что все это был обман… который вы планировали с самого начала?

— Я не мог удержаться. Я хочу вас… очень давно. Я не знаю, как от этого избавиться. Это желание неуправляемо. Я даже не могу за него извиниться. Я ни о чем не жалею, разве только о том, что расстроил вас. Но даже это эгоистично. На самом деле я жалею только о том, что вы расстроились настолько, что оттолкнули меня. — Эсмонд помолчал. — По правде говоря, я пришел, чтобы вернуть вам равновесие.