Никакой реакции не последовало.

— Царь потребовал, чтобы провели самое тщательное расследование. Селлоуби считает, что из этого ничего не вышло. И я подумала, Эсмонд, кому могли бы поручить раскрыть загадку, которая никому не оказалась под силу? Потом я спросила себя, почему близкий друг царя, граф Эсмонд, который к тому же оказывается другом и британской, и французской королевских семей, выберет из всех мужчин в Париже себе в друзья ничтожного пропойцу, каким был Фрэнсис Боумонт?

Только сейчас Эсмонд медленно повернулся, будто кто-то заставил его это сделать.

— «Причины определенных дружеских отношений не всегда такие, какими кажутся», — тихо процитировала она. — Я бываю внимательной. Я коллекционирую маленькие перлы вашей мудрости.

Синие глаза затуманились.

— На улицах полно народу, и моя поездка домой заняла много времени. Так что у меня было время поразмышлять над некоторыми загадками. Почему, например, великий лорд Квентин заинтересовался подозрительной смертью такого ничтожества, как Фрэнсис Боумонт? Почему у его светлости не возникло сомнений в правдивости моего неожиданного заявления о том, что мой муж был убит? Почему его светлость с такой готовностью согласился на тайное расследование убийства? И почему он послал за вами? Вы можете ответить мне на эти вопросы?

— Стало быть, вы сформулировали эту свою теорию в карете? тихо отозвался Эсмонд.

— Во всяком случае, кое-что мне удалось прояснить. Я предполагаю, что какое-то время тому назад началось секретное расследование пропажи писем русского царя. Фрэнсис, по-видимому, был главным подозреваемым, раз вы проводили с ним все свое время. Поскольку дело велось тайно, а Фрэнсис не подвергся судебному преследованию, я пришла к выводу, что расследование могло обернуться грандиозным скандалом. Чего я пока не могу решить, так это то, содержалась ли в письмах потенциальная угроза скандала или Фрэнсис был замешан в более крупном преступлении, а письма были лишь его частью?

Эсмонд покачал головой и отвел взгляд.

— Как это все неприятно. Вы не можете… Вы не должны… Ах, Лейла, не делайте меня несчастным.

Что-то в его голосе, в том, как он произнес ее имя, заставило ее поверить, что он искренне расстроен из-за нее.

— В вас заговорила совесть? — сказала Лейла, стараясь выдержать холодный тон. — Она говорит вам, каким вы были несправедливым, подлым и неуважительным. На вашем месте я бы чистосердечно во всем созналась. Тогда вы почувствуете себя лучше. Да и я тоже. Мне бы хотелось, чтобы все стало ясно и определенно, а потом мы забудем об этом и займемся только нашим расследованием. Мы не продвинемся дальше, если это — что бы это ни было — будет оставаться невыясненным.

По напряженному лицу Эсмонда Лейла поняла, что ему тоже этого хочется.

— Ну же, Эсмонд. Будьте благоразумны. Расскажите мне все. Пусть это будет как рапорт, как будто мы с вами коллеги. Я уже поняла, что дело неприятное. Но я, по-видимому, сильная. Ни одна чувствительная женщина не выдержала бы десять лет совместной жизни с Фрэнсисом.

— Мне надо было убить его. — Голос Эсмонда был полон раскаяния. — Мне не следовало втягивать в это дело вас. Глупейшая ошибка с моей стороны.

Лейла поверила в то, что его раскаяние было искренним. Как она и догадывалась, он использовал ее, но не совсем уж так хладнокровно, как она того боялась.

— Да, но ваши мозги были затуманены вожделением. Это случается даже с очень хорошими мужчинами. Идеальных людей нет.

Она долго ждала ответа. Наконец он подошел к софе и, не глядя на нее, сел.

Потом, так же не глядя, рассказал ей про «Двадцать восемь».

Рассказал, но не все, а лишь о менее одиозных примерах деятельности этого дома и о том, как он его уничтожил и как лишил разума Боумонта. Эсмонд намеренно опустил тот факт, что Боумонт был влюблен в него, но не для того, чтобы признаться, что он нарочно вводил Боумонта в заблуждение, а потому что не хотел, чтобы Лейла знала, что муж годами обманывал ее не только с женщинами, но и с мужчинами. Она, как и Эйвори, была англичанкой. И если Эйвори посчитал всего один пьяный эпизод с Карстерсом неестественным и непростительным преступлением, то Лейла Боумонт — и Исмал в этом не сомневался — придет в ужас оттого, что она разрешала Боумон-ту прикасаться к себе.

Лейла выслушала Эсмонда довольно спокойно, но он не представлял себе, что происходит в ее душе. Закончив свой рассказ, он приготовился к горьким упрекам, которые, по его мнению, должны были непременно последовать, и к слезам, вид которых был для него невыносим.

Но Лейла лишь вздохнула.

— О Господи! Мне и в голову не могло такое прийти. Но ведь даже профессионалам — таким как вы — потребовалось черт знает сколько времени, чтобы дойти до сути.

Она положила руку ему на плечо.

— Спасибо, Эсмонд. Вы сняли тяжесть с моей души. Я ничего не могла сделать. Фрэнсис был не просто слабым человеком, он был воплощением порока. По сравнению с тем, о чем вы мне рассказали, даже преступления моего отца выглядят ничтожными. Отец был жадным и бессовестным. А Фрэнсис был жестоким. Теперь я понимаю, почему вы хотели убить его. Но я также понимаю, что вы не хотели пачкать руки в этой грязи.

Лейла не отнимала руки с его плеча, и Эсмонду пришлось собрать всю свою волю, чтобы не прижаться к ней щекой, умоляя о прощении.