— Я просто хотела быть в вас уверенной. Я верю, что Гэвин не выберет дурную женщину, но все-таки он мужчина и подвержен женским чарам.

— Гораздо меньше, чем женщины подвержены его чарам, — пробормотала Кристабель.

Миссис Берн захихикала:

— Верно-верно. Он имеет к ним подход. Но еще ни одной из них не удалось затронуть его сердце. Если вы этого хотите, вам следует знать несколько важных вещей о Гэвине. — Миссис Берн показала рукой на камин: — Там есть свеча, милочка. Зажгите ее и принесите сюда.

Кристабель подчинилась. Когда она вернулась к кровати с зажженной свечой, свет упал на лицо женщины.

Лицо миссис Берн было так страшно изуродовано, что Кристабель, хоть и ожидала чего-то подобного, не смогла сдержать испуганного возгласа и, пытаясь скрыть его, притворно закашлялась.

— Прекратите этот глупый кашель, милочка, — резким тоном произнесла миссис Берн. — У меня есть зеркало, и мне известно, как я выгляжу.

— Простите… — смутилась Кристабель.

— Не за что извиняться. Эти ожоги для меня — как почетный орден за спасение сына. Я ношу их с гордостью. — Губы, покрытые шрамами, раздвинулись в улыбке. — Почти всегда, во всяком случае.

Кристабель с ужасом подумала о боли, которую, вероятно, пришлось перенести этой женщине. У нее почти не осталось ушей, и волосы совсем не росли на обгоревшей коже черепа.

— Я слышала о пожаре, но я даже представить себе не могла…

— Что я выжила? Это было нелегко, могу признаться, но я справилась. Я не могла оставить Гэвина совсем одного на этом свете.

— Но почему же все считают, что вы погибли?

— Это долгая история. — Миссис Берн взяла у Кристабель свечу, поставила ее на столик у изголовья и похлопала рукой по краю кровати, приглашая Кристабель сесть. — Знаете, во время пожара были большая паника и неразбериха. Когда я спасла Гэвина, то тут же потеряла сознание, а он еще не пришел в себя, когда меня увезли в госпиталь Святого Варфоломея вместе с другими пострадавшими.

Они сказали ему, что я умерла, — большинство из тех, кто остался в доме, действительно умерли, и все так обгорели, что разобрать, кто есть кто, было невозможно. Прошло несколько недель, когда я смогла назвать свое имя и спросить о сыне. Миссис Берн взяла Кристабель за руку, и та разглядела, что пальцы женщины искривлены совсем не от старости, а от глубоких, неровных шрамов.

— К тому времени, когда я смогла узнать о Гэвине, — продолжала миссис Берн, — он уже жил с одним шулером, который взял его под свое крыло, и у него, кажется, все было в порядке. Я подумала, что его жизнь будет намного легче, если ему не придется ухаживать за больной, изувеченной матерью. Поэтому я попросила людей из госпиталя ничего не рассказывать сыну обо мне.

— Тогда почему…

Миссис Берн печально улыбнулась:

— Потому что мальчик оказался чересчур сообразительным. Только через год я смогла оставить больницу. Одна из сестер, работавших там, предложила мне пожить у нее в деревне. У сестры появилась возможность устроиться сиделкой к очень богатой леди, но не с кем было оставить малютку сына, и я должна была стать его няней. — Миссис Берн сильно сжала руку Кристабель. — Но я не могла уехать из Лондона, не повидав своего единственного любимого сына, хотя и не хотела, чтобы он видел меня. Правда не хотела. —Женщина снова закашлялась. — Я пошла на скачки, надев большой капюшон, скрывавший лицо, и старалась не подходить к нему близко, лишь издали смотрела, как работает мой замечательный взрослый мальчик, как ловко управляется он с рулеткой, как будто рожден для этого, как уговаривает деревенских олухов делать ставки. — Миссис Берн сокрушенно покачала головой: — Однако скачки оказались неподходящим местом для женщины, особенно для такой, как я, — ковыляющей с костылем и странно одетой. Какой-то дурак стащил с меня капюшон. Вы можете представить себе реакцию окружающих: визг, смех и все такое. — На глазах у миссис Берн выступили слезы. — Но мой мальчик… он подошел и просто натянул на меня капюшон. «Пойдемте, мисс, — сказал он, — не обращайте внимания на этих болванов».

Кристабель тоже заплакала. Слезы катились у нее по щекам, но она не вытирала их.

— Я только сказала: «Спасибо, мой мальчик», — но этого было достаточно, чтобы он узнал меня и все понял. Вы бы видели, как мы с ним обнимались, смеялись и целовали друг друга. Люди решили, что мы свихнулись. — Миссис Берн выпустила руку Кристабель, чтобы краем пододеяльника вытереть слезы. — Уже сколько лет прошло, но всякий раз, когда я вспоминаю об этом, начинаю шмыгать носом.

— Я понимаю, — прошептала Кристабель. — Кто бы не заплакал?!

Достав платок, она тоже промокнула свои глаза, а затем передала его миссис Берн.

— Знаете, а Гэвин стал бы смеяться над нами, если бы увидел, — сказала та.

— Возможно. Мужчины не понимают таких вещей. — Кристабель немного подождала, пока миссис Берн успокоится, и спросила: — А что было потом?

— Вот тогда я и заставила Гэвина поклясться, что он никому не расскажет о том, что я жива. Я сказала ему, что, если он не поклянется, я исчезну навсегда и он никогда больше меня не увидит. Он послушался, бедняжка, и я уехала в деревню, чтобы поселиться у Ады. Она и была той самой сестрой. А Гэвин остался в городе.

— Но почему? Почему вы не остались в Лондоне вместе с ним? Вы могли бы носить парик, вуаль и перчатки, если не хотели, чтобы вас разглядывали.

— Я не поэтому решила, что нам надо жить врозь. Гэвину и до пожара приходилось нелегко, когда меня называли «ирландской шлюхой». Я говорила ему, что не стоит обращать на это внимания, раз мы оба знаем, что это не так, но он все-таки обращал, как только подрос достаточно для того, чтобы понимать. Он часто дрался из-за этого, пытался защищать мою честь в лавках и трактирах и вечно ходил с разбитым носом.