— Браки совершаются на небесах, — пошутил Хью.

— Я жениться не собираюсь, — твердо заявил Ногучи. На это Юкиё улыбнулся:

— Это потому, что тебе нравится разнообразие.

— Тебе тоже раньше нравилось, — вызывающе отозвался Ногучи.

Хью поднял брови:

— А теперь не нравится?

— Да, это из-за любви.

Спокойная уверенность Юкиё напрашивалась на вопрос:

— А что чувствует дама? — Несколько стаканчиков бурбона подстегивали любопытство, или, может быть, Хью нужен был ответ на собственные эмоции.

— Она согласится. — Голос Юкиё звучал застенчиво. — Я буду о ней заботиться. Как вы взяли на себя заботу о принцессе Отари.

Хью поперхнулся бурбоном.

— А разве вы не защищали принцессу во время вашего опасного путешествия? Разве она не полагалась на вас? — Мгновенное смущение Хью прошло.

— Да, конечно. — Голос якудза прозвучал намеренно небрежно. — Это так.

Юкиё увидел то, что увидел — как они касаются друг друга, как разговаривают, какими обмениваются взглядами, и если между капитаном и принцессой нет близости, он готов отдать свое состояние первому встречному нищему.

Хотя вряд ли придется это сделать.

Почти всю первую ночь на борту корабля Хью просидел в кресле. Не хотел ложиться в одну постель с Тама, вернее, не хотел компрометировать себя перед командой. Но сидеть в кресле было неудобно, и, в конце концов устав — а ведь у него есть прекрасная кровать, — он скользнул под одеяло. Но будить Тама не стал, а вместо этого ворочался с боку на бок, пытаясь определить разницу между «хотеть» и «иметь». Вопрос заключался не в том, хочет ли он ее, а в том, насколько ей этого захочется теперь, когда они, по существу, будут жить вместе.

Если перестанет с ней спать, вернет ли он свою свободу?

Если перестанет с ней спать, перенесет ли он это плавание?

Так и не разрешив проблему, он наконец уснул — только под утро.

У Юкиё не было неразрешимых проблем, касающихся его эротических намерений. Этой ночью он спал с Сунскоку. Для этого он приготовился с почти ритуальной торжественностью, тщательно вымылся с ног до головы, расчесал и надушил чистые волосы, как это всегда делал его парикмахер, оделся в самое хорошее платье ради той, кого любил. Любил уже много лет.

Она ждала его, сидя в кресле, одетая в свой самый великолепный халат, как полагается хорошо обученной куртизанке.

Он улыбнулся:

— Я тебя еще не удивил.

— Вряд ли ты меня изумишь чем-либо, — ласково ответила она.

— Понимаю. Я принес тебе подарок. — И, подойдя к ней, он протянул ей на раскрытой ладони маленькую лаковую коробочку.

Она открыла ее, а он, стоя неподвижно, наблюдал за ней.

— Как красиво! — Она потрогала драгоценное украшение для волос. — Благодарю, — сказала она, поднимая на него глаза. — Хочешь немного саке?

Он покачал головой:

— Я выпил достаточно. Капитан, пригласил нас к себе на виски. А ты хочешь саке? Я подам.

Ее ресницы взлетели:

— Ты прислуживаешь женщинам?

— Почему нет? — Он улыбнулся. — Точнее, одной женщине. Ты нервничаешь?

Она слегка пожала плечами:

— Не знаю. Наверное.

— Не нужно. Никаких неожиданностей не будет.

Она тихо рассмеялась:

— Это, пожалуй, грубо.

— Да нет. Просто я хотел сказать, что перед нами вся жизнь. Одна ночь не имеет значения.

— Я бы хотела немного саке, если не возражаешь.

Он подошел к маленькому столику, где стоял поднос с саке и пиалами, налил немного и, вернувшись, с поклоном подал ей.

— Прошу тебя, садись. Но, боюсь, здесь можно сидеть только на креслах — пол холодный.

Он сел, положил руки на колени, спокойно расставил ноги, выпрямил спину и смотрел, как она пьет саке.

— Помогает? — вежливо осведомился он. Она кивнула.

— Хочешь еще?

— Да, если можно.

Он налил еще пиалу, подал ей с таким же спокойным достоинством и снова сел.

— Сколько тебе было лет, когда ты первый раз имел дело с женщиной? — быстро спросила она хриплым голосом.

— Забыл. Довольно много.

— Мне было двенадцать.

— Очень жаль.

Она глубоко втянула воздух, чтобы удержать слезы, внезапно навернувшиеся на глаза.

Мгновенно он оказался рядом с ней, взял у нее из рук пиалу, поставил ее, а потом поднял Сунскоку на руки.

— Я не причиню тебе боли. — Он подошел к своему креслу и сел, посадив ее на колени. — Мы спаслись от постигших нас несчастий. Можем делать что угодно — или вообще ничего не делать. Можем снова помечтать. Не бойся.