Лето прошло тихо, хотя повсюду вокруг были неприятности – восстание в Ирландии, на шотландской границе был захвачен Карлайль несколькими шотландскими дворянами при поддержке Шапюи и под предводительством одного из родственников Невилла, сэра Томаса Дакра. Кроме того, была казнена так называемая кентская монахиня с пятью втянутыми ею в интригу монахами, а сэр Томас Мор и епископ Фишер были арестованы по обвинению в поощрении заговора посредством недонесения о ее деятельности.

В сентябре беременности Анны пошел пятый месяц, ребенок уже начал двигаться. Леди Екатерина и леди Мария испытывали постоянные недомогания, король же был так очарован принцессой Елизаветой, как это может быть с мужчиной – он часами играл с ней и носил ее за собой, как дама носит собачку. Нанетта начала думать, что вот еще немного – и она окажется дома. Но вдруг королева обнаружила какой-то легкий флирт короля с одной из фрейлин, и, хотя это было в порядке вещей и она сама дозволяла себе флирт с кавалерами из ее окружения, Анна пришла в ярость и устроила королю сцену. А через несколько часов она снова выкинула своего третьего ребенка.

Ссора скоро кончилась, так как они слишком зависели друг от друга, чтобы расстаться хотя бы на несколько дней, и вот через некоторое время, когда врачи сочли это подходящим, король возобновил свои ночные путешествия в спальню королевы по длинной анфиладе комнат, соединявших их покои, в сопровождении пажей и камергеров. Это придавало событиям такую публичность, что даже испанский посол скоро был в курсе, что отношения между супругами пришли в норму, и сообщал дерзко в своих посланиях, что король и его леди снова живут вместе.

Так что ждать очередной беременности было недолго. Однако Нанетта, раздираемая любовью к госпоже и любовью к Полу, начала сомневаться, настанет ли когда-нибудь такой день, когда она более уже не понадобится королеве и когда та освободит ее от клятвы.

В марте колесо для мельницы Брэйзена было готово и стало основной темой обсуждения на очередном манориальном суде. Эмиас на него не явился, и Пол чувствовал, что, как только он умрет, сын прекратит практику публичного обсуждения своих решений с арендаторами и будет издавать указы, как император. Эмиас и без этого доставлял немало хлопот Полу: ведь в ноябре был издан закон о государственной измене, в котором оспаривание нового брака короля и законности прав наследования принцессы Елизаветы объявлялось преступлением, а все знали, что у Кромвеля великолепная система доносительства.

Только месяц назад Йоркский магистрат слушал такое дело и оштрафовал виновного в оскорблении королевы «великой блудницей» во время спора в таверне. А Эмиас опять стал шляться по тавернам, хотя пил уже в меру, но если он говорил там то же самое, что и дома, то дело было плохо. Стоит кому-нибудь донести о речах Эмиаса (а не донести о них – тоже преступление, недонесение об измене, за что сэр Томас Мор уже томился в Тауэре) – и он тоже предстанет перед магистратом, а на члена семьи Морлэндов наложат штраф побольше, чем на ученика мясника.

Кроме того, Пола беспокоили придворные новости, которые сообщала в письмах Нанетта: королева, забеременевшая на Рождество, снова выкинула, а Шапюи распространял слухи, что король опять неверен королеве, ухаживает за фрейлинами и подумывает о разводе с ней.

– Это ложь, и я надеюсь, что ты будешь опровергать эти слухи, если придется столкнуться с ними, – писала Нанетта, – Шапюи просто не понимает, как обстоят у нас дела. Хотя мастер Пэйдж – королевский секретарь – утверждает, что тот все отлично понимает и фальсифицирует сплетни в своих интересах, мне кажется, что он просто введен в заблуждение. Это словесный флирт, и ничего более. Этим грешат все. Король же все сильнее любит ее светлость, но у нее столько врагов, и это выводит ее из себя. Я уверена, что скоро она снова забеременеет.

Мысли об этом сильно отвлекали внимание Пола на манориальном суде, так что ему приходилось совершать над собой усилие, чтобы вернуться к реальности и не проявлять неуважения к арендаторам. Он отлично понимал, как его дед и прадед, что именно на них, не меньше, чем на овцах, зиждилось благосостояние Морлэнда. Сейчас перед ним стояло меньше народа, чем в прошлый раз, так как многие погибли во время наводнения и последующей засухи. Поэтому прозвучало немало просьб о выкупе освободившихся наделов и полосок.

– А у меня есть еще такая просьба, мастер, – обратился следующий проситель, снимая шапку и становясь перед Полом. Это был седой мужчина за шестьдесят, по имени Грэнби. У него было три сына и большой участок на границах Эккема. Тон его голоса заставил Пола вернуться из своих мыслей и сосредоточиться на его просьбе, так как чувствовалось что-то необычное в поведении окружавших Грэнби крестьян.

– Я слушаю, – сказал Пол, – что такое?

– Мастер, – начал Грэнби, – знаете, участок Фоули запущен, он как раз между двумя моими участками, к югу от Попл-хайт...

– Да, продолжай, – подбодрил его Пол.

– А там дальше, за перекрестком, четыре полоски Уилла Ткача, я с ним поговорил, он не прочь продать их мне, если вы согласитесь, мастер. Но тут такое дело: вершина Попл-хайт – это пустошь, и там пасут коз и свиней эккемцы. И еще олени спускаются из леса к реке в этом месте. Их плетнем не удержишь, олени через любой плетень перепрыгивают словно через бревно.

Арендаторы одобрительно зашептались.

– Так о чем ты хочешь меня попросить? – обратился к нему Пол, начиная понимать, к чему тот клонит.