— Вот и молодец!

По тону было слышно, что Леня заметно повеселел. Что-то в этом было странное. Как и в том случае с недостроенным домом, якобы принадлежавшим ее мужу, который потом нигде не всплыл. То есть Ленька о нем больше никогда не заговаривал.

Таня поежилась и обхватила себя руками за плечи. Может, уже пора вылезать из подполья? В том смысле, что сказать мужу все, что она думает о его постоянных отлучках, о его отношении к семье вообще, о том, каким образом он зарабатывает деньги — только ли строительством домов? Неужели она боится, что он обидится и уйдет? Таня заглянула себе в душу — никакого страха за подобный исход разговора в ней не было… Просто ей было все равно, а она хотела вывести себя из этого состояния.

Нет, для выяснения отношений с Ленькой спешка противопоказана. Надо начать хотя бы с того, что поговорить со своей старшей сестрой.

За эти пять лет Таня еще ни разу не обращалась к Маше с какими-то проблемами. Она пресекала всякие попытки сестры не только что-то ей советовать, но и вообще говорить о своей жизни с Леонидом. Таня чувствовала, что ничего хорошего не услышит. И отвечать на вопросы сестры не хотела. Начни она копаться в своей нынешней, явно неправильной, жизни, и сразу стало бы ясно, что она не сложилась.

Впрочем, Маша навязываться и не стала. Виделись теперь сестры гораздо реже, чем можно было бы, имея общий двор. Таня понимала, что в отчуждении виновата только она, но попыток изменить сложившееся положение не делала. Разве что заходила на Машину половину, когда чувствовала, что очень соскучилась по сестре.

Но и тогда что-то мешало ей бросаться, как прежде, в объятия Маши и говорить, говорить, и знать, что всегда найдет у сестры понимание.

Ей казалось, что все дело не в ней, «а в Маше. Это она не идет ей навстречу. Она не спешит обнять младшенькую. И никогда не думала, что все дело в ней самой.

Молодец, Танюшка! Отплатила сестре за все ее добро полной мерой. За возню с ней, за сидение по ночам у ее кровати. Когда Маша даже просто держала руку Татьяны в своей — ее не мучили кошмары.

Сестра водила ее по знакомым профессорам — преподаватели-медики охотно шли навстречу студентке-отличнице, столь самозабвенно ухаживавшей за младшей сестрой… Давали ей советы не как родственнику пациента, а как будущей коллеге.

Один профессор, расспросив Машу о методике ее лечения, так и сказал: «Оригинально, коллега, я бы советовал вам написать об этом реферат».

А что Таня? Она и в первом браке жила только своими отношениями с Мишкой, иной раз даже забывала сестре позвонить. По сути дела, бросила Машу.

А та из деликатности не докучала им своими визитами. И было в ту пору ее старшей сестре всего двадцать два года! Совсем девчонка. Осталась одна в огромном доме — Мишка не захотел переезжать в их огромный коттедж.

Вот Маша и вышла замуж за этого козла Павлика, будущего великого хирурга! Заполняла пустоту, образовавшуюся в ее жизни благодаря любимой сестренке.

Павлик был из семьи потомственных врачей, которые и сами были людьми неординарными. И имели предков, которыми по праву гордились. На Машу они смотрели как на бедную родственницу.. Что еще можно ожидать от «брака вдогонку»? Когда они поженились с Павлом, Маша была на четвертом месяце беременности.

Почему она не сделала аборт? Таня об этом никогда ее не спрашивала. Вообще, она интересовалась чем-нибудь, кроме себя и своей семьи?!

Таня так растревожила свою совесть воспоминаниями, что тут же, не откладывая, вышла из дома, заперла его на ключ и отправилась на половину сестры. Поговорить, узнать, как ей живется.

Лучше поздно, чем никогда.

Она заглянула в приотворенную дверь прихожей, чего-то вдруг оробев, и позвала:

— Маша!

Ответом ее негромкому зову был взрыв хохота. Смеялись двое: ее сестра и какой-то мужчина. Кажется, все тот же подполковник Валентин.

«Может, ей не так уж и плохо без меня, и я все напридумывала, — мысленно дискутировала сама с собой Таня. — У нее в доме все время кто-то толчется. Это я одна — как таракан запечный!»

Теперь она над собой плачет. «Каковы сани — таковы и сами! Неча на зеркало пенять, коли рожа крива. Друг сердечный — таракан запечный» — так приговаривала Мишкина бабушка, к которой прежде нет-нет да и наезжали они летом. В тихое южное село с невысокими заборами из штакетника и белеными стенами крытых шифером домишек, которые уже тогда потихоньку вытеснялись домами кирпичными, и уходили на тот свет бабушки с их старыми поговорками.

Почему бы сестре и не веселиться? Не у всех же так сложилась жизнь, чтобы из одного благополучного брака плавно переходить в другой.

Она стояла в Машиной прихожей и чуть не плакала от собственных мрачных мыслей.

Маша стремительно выскочила из комнаты и заметила застывшую у двери сестру.

— Танюшка, ты чего здесь стоишь? — изумилась она.

— Стою вот и думаю: заходить к тебе, не заходить, у вас прекрасное настроение, а тут я со своими проблемами.

Это вышло у нее как упрек, но Маша — она давно научилась быть спокойной, когда нервничали ее пациенты, тем более именно этого-то она знала, как никто другой, — не дала ей заниматься самокопанием: