— Мужчина — молодой?

— Честно говоря, я не стал подходить смотреть. Мне трупов и на работе хватает. Там уже и «скорая» подъехала, и милиция, вряд ли я чем-нибудь смог бы помочь. Вроде водитель нетрезвый. И где это люди с утра набраться успевают?

— Ну, было бы желание. Если ты к толпе не подходил, откуда узнал?

— Две женщины болтали, пока я ждал светофора, чтобы свернуть к вашему дому. Он, видимо, на стоянке машину оставил, а она как раз через дорогу. Его о рекламный щит шарахнуло — в лепешку!.. Что это я разболтался. Или у тебя, как у врача, мало в жизни таких впечатлений?

— Хоть я и не хирург, но тоже хватало. Сейчас вот в клинике работаю, так вроде поменьше травм и смертей вижу. Чего там поменьше! В моем кабинете такого, можно сказать, и не бывает.

Таня сидела, так и позабыв повесить последние наволочки. Слушала. Она должна была точно знать, что связывало ее бывшего мужа и сестру, иначе со своей воспаленной фантазией могла напридумывать всякого… Вон ее и сейчас от страха колотит: а вдруг она услышит нечто такое, после чего ей и жить не стоит?!

— Не знаешь, Татьяна дома? — спросил Михаил. — Что-то я проходил мимо кухни, нет ее там. И дверь входная закрыта.

— Наверное, в больницу ушла. Проведать раненого супруга. Выпьешь, или ты за рулем?

— За рулем, но выпью. Скрипнул придвигаемый стул.

«Если они начнут любезничать и я пойму, что между ними что-то было, я их убью! — исступленно подумала Таня и испугалась собственных чувств. — Глупость это все. Ничего я им не сделаю, они оба слишком дороги мне. Я убью себя, потому что жить с таким грузом на душе я не смогу!»

Те, о ком она думала, не подозревая о ее присутствии, дружелюбно переговаривались. Потом раздалось звяканье бутылки о край стеклянного бокала.

— Что с тобой, Миша? Вчера с друзьями пил? Руки у тебя вроде дрожат.

— Они дрожат у меня давно. Уже пять лет я не могу унять эту дрожь.

— Как же тебя в МЧС взяли, такого нервного?

— Ты не поверишь, Маша, но я перед комиссией пью какой-нибудь транквилизатор, и ничего у меня не дрожит.

— Смеешься, да, над старым врачом смеешься?

— Какая же ты старая, Машенька, ты у нас очень даже молодая И душой, и внешне. А смеюсь разве что самую малость…

— Смотри, Карпенко, я разозлюсь и всажу тебе укол. Магнезии, к примеру, да самой толстой иголкой, чтобы ты потом дня три не мог сидеть как следует!.. Выкладывай, что у тебя за дело?

— Я всегда чувствовал, что в глубине души все врачи — садисты. Надо же такое придумать — толстой иголкой, да чтобы сидеть не мог!.. Что ж, давай выпьем за наших близких, пусть будут здоровы и счастливы.

— Насколько я знаю, Миша, прежде за рулем ты никогда не пил.

— Сегодня можно, если понемножку и с хорошим человеком… Видишь ли, Маша, завтра я улетаю. На Восток. Миссия нашей службы, понятное дело, спасение мирного населения, но кто знает, там сейчас идут бои… В общем, я принес тебе кое-какие документы. За эти годы я все лишние деньги… или не лишние, а просто заработанные, складывал на книжку. Для Саши. Будет с чем замуж выходить. Понятное дело, квартира будет ее. У меня других наследников нет… Вот здесь сберкнижка, завещание…

— Как страшно звучит, Миша, — завещание.

— Не страшнее, чем «убит при исполнении». Совсем молодые ребята гибнут, а я что, особенный?

— Тане отдать или Шурке, когда понадобится?

— Смотри сама. Ты женщина умная. Я тебя всегда любил и уважал.

— Я тебя тоже. Жалко, что все так случилось.

Они помолчали. Потом раздался звук резко отодвинутого стула.

— Пойду я, Машенька, дела еще есть. Начальство напутствие свое давать будет. Поцелуемся, что ли, на прощание?

— Давай.

Таня не стала дальше слушать, сбежала с лестницы и вывалилась чуть ли не под ноги идущему по двору Мишке. Провожавшая его до калитки Маша отшатнулась от неожиданности.

— Миша! — Таня сглотнула, переводя дыхание. Господи, что же это она так волнуется, просто сердце из груди выскакивает. — Миша, мне нужно с тобой поговорить.

Если он и удивился, то ничем своего удивления не показал. Только взглянул на часы и сказал с сожалением:

— Увы, Таня, у меня через двадцать минут совещание.

— А оно долго продлится?

— Минут сорок, я думаю. Вряд ли больше.

— Мы можем встретиться через час у памятника Пушкину?

— Наверное, можем, если ты придешь.

— Я приду. Обязательно!

Он окинул ее теперь уже откровенно удивленным взглядом и кивнул.

— Тогда с тобой я не прощаюсь. Если все-таки случится, что задержусь, пожалуйста, подожди, я все равно приду… До свидания, Маша!

Сестра дала ему руку, и Мишка ее поцеловал, что делал не слишком часто. В отличие от Машиного друга Валентина.