Когда «Планеты» отзвучали, Фрэнк сказал:

– Что теперь, Камилла? Что бы ты хотела послушать?

Но я покачала головой:

– Давай послушаем что-нибудь твое любимое.

– Ладно. Знаешь, я играю в одну игру. Есть музыка, которая, как мне кажется, выражает сущность каждого. Это придумал Джонни – подбирать каждому его музыку. А теперь мы так играем и с Дэвидом. Я поставлю тебе твою музыку.

Он пошел в торговый зал, где толклись несколько покупателей, и вернулся с новым альбомом.

– Что это? – спросила я.

– Третий фортепианный концерт Прокофьева. А именно – «Андантино». Но может, – добавил он с некоторым смущением, – ты подумаешь, что эта музыка на тебя не похожа?

Я стала слушать, и мне показалось, что эта музыка не выражает моей сущности, но она была прекрасна и совсем отличалась от того, как звучали «Планеты». И пока я слушала, я наполнялась восторгом. О, я люблю, я люблю, я люблю – что-то кричало внутри меня. Так много людей, так много всего! Музыка, и звезды, и снег, и ветер! О, если бы всегда ощущать эту любовь, эту радость, бесконечные возможности, которые предоставляет жизнь!

Я все слушала и слушала музыку, и у меня появилось такое чувство, что на свете нет ничего невозможного.

– Я думаю, хватит на первый раз, – сказал Фрэнк.

И мы вернулись в торговый зал. Когда он устанавливал альбомы на полках, миссис Стефановски на минуточку отвлеклась от покупателя.

– Фрэнки, ты придешь сегодня с нами поужинать?

– Конечно, – ответил Фрэнк. – Да. Конечно.

– И ты, Камилла? Ты сможешь прийти? Мы были бы тебе очень рады. Возможно, Фрэнки рассказал тебе о Джонни, но пусть это… Я не хочу сегодня никого приглашать, но очень хочу, чтобы пришли вы оба.

– Спасибо, – сказала я. – Я бы очень хотела. Но я должна спросить у родителей.

Она подвинула ко мне телефонный аппарат. Я набрала номер. К телефону подошла Картер. Я просила ее узнать у мамы, могу ли я остаться на ужин. Какое-то время было тихо, потом Картер вновь взяла трубку и сказала, что мама просит меня вернуться домой.

– Позовите к телефону маму, – сказала я.

Но Картер ответила своим голосом, который был не теплее рыбьей крови:

– Мама неважно себя чувствует, мисс Камилла. Я не хочу снова ее тревожить. Она сказала, чтобы вы возвращались домой, и я думаю, вам так и надо поступить. Пора бы уже научиться немного думать о других.

– Пожалуйста, позовите маму, – снова сказала я, но она повесила трубку.

Миссис Стефановски положила мне руку на плечо.

– Если мама хочет, чтобы ты вернулась домой, так и надо сделать. Ты придешь к нам с Фрэнки в другой раз. Я рада, что он познакомил нас с тобой. Ты хорошая девочка. И хорошенькая. Я рада за него. Приходи с ней снова, Фрэнки.

– Обязательно, – сказал Фрэнк. – Я провожу тебя до дома, Кэм. Я вернусь через час, миссис Стефановски.

Когда мы дошли до нашего дома. Фрэнк спросил:

– Послушай, ты можешь выучить все, что задано, за сегодняшний вечер?

– Могу.

– Тогда давай встретимся завтра у обелиска в десять утра. Идет?

– Идет, – сказала я.

Он торопливо пожал мне руку и ушел, а я вошла в дом. Ни привратник, ни «лифтовый мальчик» ничего не сказали мне, только: «Добрый вечер, мисс Камилла». Но по тому, как они на меня посмотрели, можно было предположить, что Жак там, наверху. Мне тут же захотелось убежать из дома и догнать Фрэнка.

Но когда я поднялась в квартиру, мама лежала в постели и листала какой-то журнал. Она поцеловала меня и послала сказать Картер, чтобы та принесла нам чаю.

– С кем ты была целый день? – спросила она.

– С Луизой и Фрэнком.

– Кто это Фрэнк?

– Луизин брат.

– Ты мне о нем ничего не говорила.

– Я стала видеться с ним совсем недавно.

– Ты пришла домой одна?

– Нет. Фрэнк проводил меня.

– Он тебе… он тебе нравится?

– Больше всех на свете, – сказала я и вообразила, что я иду рядом с Фрэнком по улице, а не стою столбом возле маминой постели.

– Мне надо делать уроки, – сказала я. – А папа придет к ужину?

– Да, – ответила мама и протянула руку к моей руке. – О, Камилла, ты стала такая закрытая, как моллюск в раковине. Ты была такая теплая, такая ласковая девочка. Что это? Что с тобой случилось?

– Ничего, – сказала я.

Я пошла к себе и стала делать уроки. Потом я позвонила Луизе, но она не стала со мной говорить, и я рассердилась на нее за то, что она сердится на меня.

Папа пришел домой, и я посидела рядом с ним, пока он пил свой коктейль. Но мы не разговаривали. Больше всего на свете мне хотелось пойти в парк к обелиску и дождаться там утра.