– Да, – сказала я.

– Ни один человек, принимающий участие в массовом убийстве, не может не утратить ощущение ценности человеческой жизни. А она обладает ценностью, Камилла. Даже такая, как моя. Жизнь – это величайший дар, какой только можно было придумать. Но только прежде чем кто-либо из нас родился, предыдущие поколения уже отняли у нее половину ее ценности. Нарцисс, который пробивается сквозь темноту земли к весеннему солнцу, знает о ценности жизни больше, чем любое человеческое существо. Старайся быть таким нарциссом, Камилла. Старайся поднять свою голову из темноты.

– Я говорил Камилле, что в ее образовании кое-чего не хватает, – сказал Фрэнк, улыбнувшись. – Но ты стараешься его пополнить даже быстрее, чем я рассчитывал, Дэйв.

– Тебе тяжело слушать, Камилла? – спросил Дэвид.

– Нет, – сказала я.

Это было правдой. Я немного пугалась, но и была чрезвычайно благодарна им, что они так со мной разговаривают.

Дэвид протянул пустую чашку.

– Налей мне еще кофейку, Фрэнк.

Он сделал глоток, поставил чашку на стол и сказал:

– Как вы думаете, чувствует ли Бог то же самое по отношению к своему творению – к миру и людям, что и писатель к своей работе? Сначала радостное вдохновение, а потом глубокая депрессия, когда что-нибудь получится не так. Я бы его не осудил, если бы он выдернул лист из пишущей машинки и швырнул его в печку. Ты ничего не можешь сказать на этот счет, Камилла?

Я покачала головой.

– Редкое качество в женщине, – похвалил Дэвид, – умение промолчать, когда сказать нечего. Она всегда так, Фрэнк, или это я таким образом на нее действую?

– Всегда так, – ответил Фрэнк.

Вдруг странное выражение появилось у Дэвида в глазах, как будто он удалялся от нас куда-то далеко-далеко. Борозды на его лице как-то мгновенно углубились. Он протянул руку к маленькой коробочке, лежавшей на столе, вынул из нее таблетку. Фрэнк поспешил налить в стакан воды из кувшина, стоявшего на том же столе. Дэвид взял стакан, и я заметила, что руки у него дрожат. Он проглотил таблетку, запил ее водой, откинул голову на спинку кресла. Глаза его были закрыты. Фрэнк подождал, пока он вновь откроет глаза, и сказал:

– Нам лучше уйти, Дэйв.

Дэвид улыбнулся, но улыбка получилась вымученной, уголки губ с трудом поднялись, а глаза и вовсе не улыбались. Потом он посмотрел на меня и проговорил медленно, с усилием:

– Когда ты… придешь… Камилла, поиграть со мной… в шахматы? Можешь… прийти завтра? Завтра воскресенье.

Днем мы с мамой собирались на концерт. Я сказала:

– Я могла бы прийти завтра вечером.

– Очень хорошо, – сказал Дэвид. – Спасибо.

Он снова закрыл глаза, и голос его звучал издалека. Мы с Фрэнком вышли из комнаты. Когда мы проходили через гостиную, Фрэнк позвал миссис Гаусс, чтобы попрощаться. Она проводила нас до двери.

– До свидания, Фрэнк. Хорошо, что ты навещаешь нас так часто.

– Я люблю к вам приходить, – сказал Фрэнк. – А это Камилла Дикинсон. Я не представил ее вам, когда мы пришли.

Она пробормотала невнятное «как поживаете» и «до свидания», и мы с Фрэнком ушли. Мы молча спустились в лифте и некоторое время шли по улице тоже молча. Потом Фрэнк спросил:

– Ты правда придешь завтра вечером?

– Да.

– Тебе понравился Дэвид?

– Да. Я…

– Что?

– О, Фрэнк, я в первый раз в жизни осознала, что была война. Я читала в газетах, видела фильмы, но не отдавала себе отчета. А думаю, как и большинство американцев.

Когда я впервые познакомилась с Луизой, я поняла, что она дает мне заглянуть в такие миры, которые раньше не были мне знакомы, точно она давала мне посмотреть в телескоп на звезды. Но теперь я почувствовала, что телескоп Фрэнка гораздо сильнее Луизиного, или, возможно, он больше подходил к моим глазам.

– Проголодалась? – спросил меня Фрэнк. – Готова пойти на ланч?

– Да, – отозвалась я.

– В газетах сообщалось, что пойдет снег, – сказал Фрэнк.

– Очень хорошо. Я люблю снег.

Я подумала, как замечательно было бы идти по улице в снегопад рядом с Фрэнком, чувствовать легкие как перышки снежинки на лице и на руках, идти, идти по притихшим улицам, которые в это время кажутся уже, чем обычно, как-то интимнее, что ли.

Мы поели спагетти в итальянском ресторанчике, который, Фрэнк сказал, принадлежит родителям одного из его друзей. Мы ели и говорили, говорили, говорили. Казалось, если мы будем говорить целую вечность, то и тогда не успеем всего сказать друг другу. После ланча мы отправились побродить, шли наугад, без цели, а небо набухало серыми облаками, и уже несколько снежинок мягко опустились на землю.

– Начинается снег, – сказал Фрэнк.

– Да, – сказала я.

– Знаешь, Кэм, – начал Фрэнк, – я как-то всегда испытывал, ну, гордость, что ли, что Дэвид… ну, что он зовет меня к себе. Я ведь должен казаться ему совсем ребенком, а он… он разговаривает со мной, как с равным, и я… – тут он перебил самого себя и воскликнул: – Ой, Камилла, какая ты сегодня красивая! Я заметил за ланчем – то, что на тебе надето… этот цвет так идет к твоим глазам… На Восьмой стрит дают хороший фильм, сходим, а?