Гул самолетных моторов и взрывы становились все громче. Лицо Кейт посерело, но она продолжала вязать. Леон осторожно дотронулся до ее колена и, перекрывая голосом шум, крикнул:

— Все будет хорошо! Пока бомбят Сити. Но люди отсиживаются в бомбоубежищах, так что много жертв не будет. Спасибо изобретателю убежища — Андерсону! Он спас жизни многих деловых людей!

Она улыбнулась и покраснела, устыдившись, что ей не приходило в голову беспокоиться за судьбу бизнесменов из деловой части города. Несколько смутило ее и то, как именно Леон привлек ее внимание.

Он же принял румянец на ее бледных щеках за негодование и, мысленно обозвав себя болваном, вернулся к изучению атласа. Однако двусмысленный жест, допущенный им абсолютно случайно, без задней мысли, продолжал его беспокоить. Как он посмел дотронуться до ее колена после всех предосторожностей, предпринятых с момента поселения в доме Кейт, чтобы не вызвать у нее ни тени сомнений в его благонадежности? Все это время он тщательно подбирал слова и контролировал свое поведение, боясь обидеть или напугать ее, и вот теперь все его усилия пошли насмарку.

Леон удрученно вздохнул и вновь стал думать о своих родителях. Действительно, со стороны они казались довольно необычной супружеской парой. Отец родился в 1864 году, за год до того, как в Соединенных Штатах Америки официально отменили рабство. Он был чернокожим и открыто этим гордился.

Леон невольно ухмыльнулся: мама настаивала, чтобы ее сын обязательно посещал воскресную школу. Он был послушным ребенком и продолжал ходить туда, даже когда мамы не стало. Ходил до тех пор, пока не умер отец, оставив восьмилетним сиротой. В одной из книжек, полученных на занятиях в воскресной школе, Леон впервые увидел снимки африканских вождей: обнаженные, с боевой раскраской на лицах, на фоне своих воинов, вооруженных копьями, они выглядели великолепно.

Но помимо наготы и восхитительно-дикого великолепия, эти люди поразили маленького Леона своей схожестью с отцом. И тогда ему впервые пришло в голову, что в темнокожих есть нечто особенное и возбуждающее. В облике его отца это всегда присутствовало. После того как на Леона снизошло это откровение, он перестал обижаться на расистские выпады в школе и на спортивных площадках. А тех, кто себе их позволял, жалел, считая убогими недоумками. У них ведь не было необыкновенного, как у него, отца, похожего на великолепного вождя африканских воинов.

Кошмарная бомбардировка внезапно прекратилась, скорее всего ненадолго. Кейт прервала его размышления:

— Как вы думаете, это на сегодня все? Может, рискнем выглянуть наружу?

Леон не был уверен, что налет не повторится, но знал, что многие люди панически боятся долго находиться под землей, не имея возможности узнать, что творится наверху.

— По-моему, вполне можно немного подышать свежим воздухом, — ответил он, тоже изрядно подустав от сидения в убежище. Если бы не тревога за Кейт, он бы вообще не спускался сюда, а предпочел бы какое-нибудь полезное действие.

Когда она поднималась по лестнице, он даже не решился предложить ей опереться на его руку. Но это не мешало ему быть готовым в любой момент прийти к ней на помощь, если она поскользнется или подвернет ногу.

— Боже мой! — прошептала Кейт, ступив на садовую дорожку. — Взгляните на небо, Леон! Такое впечатление, что оно сочится кровью.

Вокруг все алело от пожаров. Огонь неистовствовал повсюду, куда бы ни обращали они изумленные взоры. От густого, как туман, дыма першило в горле, в воздухе летали хлопья пепла. На глаза Кейт навернулись слезы.

— Может, пройдем на пустошь и посмотрим на город оттуда? — дрогнувшим голосом спросила она. — С нее тоже все очень хорошо видно, не хуже, чем из парка.

По небу, заляпанному кровавыми пятнами, заметались лучи прожекторов. Леон чуть помолчал, задумавшись.

— Нет, Кейт! Мы туда не пойдем. Боюсь, наши испытания еще не закончились.

Не успел он произнести эти слова, как их справедливость подтвердил грозный рокот новой волны немецких самолетов. В следующий же миг принялись беспорядочно палить зенитные орудия и пулеметы — их снаряды и пули редко попадали в цель, но успокаивали тех, кто слышал стрельбу, вселяя в них слабую надежду на отмщение.

— Нам лучше спуститься в убежище, — встревожено сказал Леон. — Сходим на пустошь, когда прозвучит сигнал отбоя.

Скрестив пальцы, Кейт кивнула, отчаянно взывая к Богу в мольбе сохранить собор Святого Павла.

— От деловой части Лондона остались руины, — спустя шесть часов горестно сообщила Гарриетта Годфри, когда угощала ее чаем. — Это была самая страшная ночь за всю войну. Творилось нечто невообразимое и неописуемое.

— Мы видели всю эту кошмарную картину, — тихо сказал Леон. — Это настоящий ад.