— Это озеро было рядом с замком вашего отца? Или около монастыря?

Мартина опять напряглась, и Торн тут же пожалел, что задал этот вопрос. Он хотел всего лишь поддержать беседу, прервать неловкое молчание, но она, должно быть, решила, что он снова пытается разнюхать о ее прошлом.

— Ни там и ни там, — ответила Мартина.

Он поднялся с кровати.

— Я вовсе не имел в виду…

— Нет.

Подойдя к ее креслу, он опустился перед ней на колени и, накрыв ее руки своими ладонями, заглянул в глаза.

— Вы можете ничего не говорить мне. Вы ничем мне не обязаны. Я спросил просто так, без всякой задней мысли…

— Вы считаете, что я ничем вам не обязана?! — Она покачала головой. — Но вы спасли мне жизнь.

Он поднес руку к ее лицу и поправил выбившуюся прядь волос. Волосы были прохладными, гладкими на ощупь и тяжелыми.

— Решайте сами, что стоит говорить, а что нет, — тихо произнес он, проведя ладонью по ее щеке. — Я не собираюсь выуживать из вас ваши секреты. А то, что вы ничего не должны мне, — истинная правда. Так что то, что произошло на реке, не имеет никакого отношения к тому, что вы хотите мне сказать.

Мартина отвернулась.

— Но вы ведь не знаете, что именно я хочу вам сказать.

Он взял ее подбородок и повернул лицом к себе.

— Вы незаконнорожденная дочь барона Журдена.

Ее задрожавшие руки и остановившееся дыхание подтвердили его догадку.

— Вы знали?!

— Не наверняка. Но это было наиболее вероятное предположение. Ведь вы именно это хотели мне сказать? Именно поэтому пришли ко мне?

Она кивнула.

— Да, и еще затем, чтобы поблагодарить вас. Я решила, что вы должны это знать. Было бы нечестно держать вас в неведении, особенно после того, что случилось днем. Ведь если бы правда обнаружилась после свадьбы, барон остался бы недоволен вами, а это означало бы отплатить вам неблагодарностью за спасение моей жизни.

Упоминание о свадьбе вернуло Торна в реальность. Они не имеют права сидеть вот так, наедине, касаясь друг друга. Но он не сделал попытки отодвинуться. Он просто не мог отпустить ее — ему было необходимо сидеть с нею рядом, дотрагиваться до нее. Да и она очень расстроена и нуждается в его утешении, убеждал он себя.

Торн вспомнил, как тогда у реки, когда все было позади, Мартина вдруг вся съежилась и нервно задрожала. Она искала глазами Райнульфа, но тот был слишком занят лишившейся чувств Женивой, чтобы успокоить собственную сестру. Тогда он осознал, что ей пришлось выдержать, и захотел обнять ее, успокоить, согреть своим теплом.

Его остановило от этого шага только понимание того, что такое поведение вызовет всеобщее неодобрение, несмотря на его лучшие порывы.

И если ее сегодняшнее ночное посещение станет известно, это вызовет скандал. И все же он был глубоко тронут ее признанием.

— А Райнульф знает, что вы собрались рассказать мне вашу тайну? — спросил он. Мартина кивнула.

— Он и сам не хотел скрывать от вас правду, хотя скрыть ее от всех остальных не составило труда, потому что я много лет провела в монастыре, и лишь немногие вообще знали о моем существовании. А потом, когда брат забрал меня в Париж, то просто-напросто представил как свою сестру, и все.

— И все решили, что вы ребенок от второго брака Журдена.

— Совершенно верно. И никто даже не задумался над тем, что это невозможно, так как вдове Журдена — его второй жене, леди Бланш, — всего двадцать один год.

— На три года больше, чем вам, — хмыкнул Торн, чувствуя себя неловко от того, что она рассказывает ему свою тайну, хотя он и не просил ее об этом. — Как все славно сложилось.

На ее лице отразилась внутренняя боль.

— Райнульф боится, что вы сочтете себя обманутым и возненавидите его за это.

Он взял в руки ее ладони и нежно стиснул их.

— Я даже не могу себе представить ничего такого, что он мог бы сделать, за что я бы возненавидел его. Это не в его характере, он не способен на хитрость. И я не считаю себя обманутым. Если он и ввел меня в заблуждение, то сделал это из любви к вам, и это полностью оправдывает его в моих глазах.

Она посмотрела на него с интересом, в его темных глазах отражалось пламя свечей.

— Вы такой же великодушный, как и мой брат.

— Это удивляет вас?

— Меня все в вас удивляет, — быстро проговорила Мартина.

Она вдруг потупила взор, и ее шеки в который раз покрыл знакомый и милый его сердцу румянец. Она взволнованно смотрела на его ладони, накрывшие ее руки.

Торн встал, чтобы разрядить возникшую неловкость, и взялся за кувшин с бренди.

— Еще глоточек? Я прослежу, чтобы вы не заснули.

Она согласилась, и он налил обоим.

— Значит, ваша мать была…

Он не договорил, рассчитывая, что Мартина закончит его фразу своими, наиболее подходящими, на ее взгляд, словами. Но она молчала, задумчиво глядя в огонь. И хотя любопытство побуждало его задать еще один вопрос, он сдержался, не желая принуждать ее.