Мартина вошла в соседнюю комнату, отгороженную пологом из оленьей шкуры, и осмотрелась.

В помещении было относительно светло — прикрывающие окно занавески практически истлели. Возле стола стояли две скамьи, покрытые толстым слоем пыли. Три соломенных матраца, накрытые волчьими шкурами, лежали в углу.

Домашняя утварь валялась возле глиняного очага в центре земляного пола: топор со сломанной рукояткой, потрескавшаяся деревянная посуда и огромный, покрытый ржавчиной котел…

В противоположном углу, в стороне от этого беспорядка, стояло нечто совершенно необычайное. Мартина подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть этот предмет. Это была резная деревянная детская колыбелька, потемневшая и отполированная временем. На доске, образующей изголовье, был вырезан крест. Со спинки, словно защищая от пыли находящегося внутри младенца, свисало шерстяное выцветшее покрывало. Мартина протянула руку, чтобы отдернуть его, но остановилась на полпути. Что может лежать там, в люльке? Она немного побаивалась отодвинуть полог. Наконец любопытство взяло верх, и она, сдернув покров, заглянула в колыбельку и, пораженная, застыла на месте.

Из кроватки на нее немигающими голубыми глазками смотрел младенец. Она невольно попятилась, прежде чем поняла, что головка младенца, такая круглая и гладкая, вырезана из какой-то бледно-розовой древесины, а глаза и губки нарисованы краской. Это была всего лишь кукла.

Мартина опустилась перед кроваткой на колени и стала разглядывать куклу, изумляясь и восхищаясь искусной резьбой. Личико с пухлыми щечками и складочками на подбородке, как у настоящего новорожденного, казалось живым. На головке куклы был белый полотняный чепчик, из-под которого высовывались светлые волосики, очевидно, отрезанные у настоящего младенца и приклеенные. Кукла была одета в костюм из домотканой материи, богато расшитый наподобие королевской туники. Подол нижней белой юбочки был оторочен кружевами. На повязанном вокруг шеи кожаном шнурке висел деревянный крестик, ножки куклы были обуты в туфельки из мягкой оленьей кожи.

Мартина сняла перчатки и потрогала подушку, на которой покоилась головка куклы. Подушка оказалась очень мягкой — пуховой, а не соломенной, в отличие от остальных спальных принадлежностей в доме. Она провела рукой по гладким щечкам, по отороченным мехом рукавам, по крохотным пальчикам и уже потянулась, чтобы взять куклу на руки.

— Не делайте этого! — услышала она резкий возглас Торна.

Отпрянув от колыбели, Мартина обернулась. Он стоял у двери, придерживая рукой отодвинутый полог. Поднятое ногами Мартины густое облако пыли колыхалось в воздухе.

Торн подошел, взглянул на куклу и присел на корточки рядом с Мартиной.

— Она очень старая, — мягко сказал он. — Я просто боюсь, что вы случайно сломаете ее.

Он поправил куклу, одернул ее расшитую тунику и положил на грудь сбившийся набок крестик. В каждом его движении сквозила нежность. Мартине вдруг захотелось знать, что происходит сейчас в его душе.

— Это очень необычная кукла. Она была игрушкой вашей сестры?

— Это она сама. — Я вырезал эту куклу сразу после того, как появилась на свет Луиза. — Глядя на круглое личико младенца, пояснил он. — Это ее точная копия.

— Вы вырезали ее сами?

Он кивнул.

— И кроватку тоже?

— Да. — Он потер большим пальцем покрытую пылью поверхность дерева. — Это была кроватка Луизы, а потом, когда она выросла, здесь поселилась Батильда.

Мартина улыбнулась:

— Батильда. Никак не привыкну к этим саксонским именам. А одежда… одежду ей вы тоже сшили сами?

— Нет, мои способности в области шитья ограничиваются пришиванием перьев к хвостам моих питомцев. Наряд для нее шила мама. Помню, что я просил одеть ее, как принцессу.

— И она постаралась на славу, — сказала Мартина. — Когда я была маленькой, я просто мечтала о таком платье, как у королевы, с длинными, отороченными мехом рукавами. Должно быть, вы очень любили Луизу, раз не пожалели столько сил и времени на эту игрушку.

— Мне было десять лет, когда она родилась. У нас в семье и раньше рождались дети, но Луиза была единственным ребенком, который не умер в первый же год жизни. С самого начала она отличалась от остальных детей. Была такая здоровенькая, цветущая, пухленькая и счастливая. Энергия у нее била через край, совсем как у Эйлис. Родители не могли справиться с ней, она слушалась только меня. Ходила за мной повсюду как тень. Молясь каждый вечер перед сном, я благодарил Господа за то, что он не забрал ее от нас, как всех остальных детей. И я дал клятву, что если Бог не даст ей умереть в раннем детстве, то я всегда буду заботиться о ней и оберегать ее.

Торн мрачно покачал головой, голос стал жестким.

— Но я не сдержал своего слова. Я нарушил клятву, данную перед лицом Господа, и за это Луиза заплатила своей жизнью, как и мои несчастные родители.

Его прозрачные голубые глаза наполнились болью.

— Я не понимаю, как… — прошептала она.

Он поправил чепчик на Батильде и заговорил отрешенным глухим голосом:

— В семнадцать лет я нашил крест на свою одежду. И хотя понимал, что нужен своей семье, но был слишком молод, глуп. И вместо того чтобы оставаться дома, помогать родителям добывать хлеб насущный и защищать мою Луизу, как обещал Господу, я отправился за моря, с чужим королем, в этот проклятый крестовый поход. Да, я был невероятно глуп в то время…

Мартина была тронута его горем и раскаянием, ей почему-то захотелось утешить его.

— Но ведь вы отправились освобождать Гроб Господа нашего Иисуса Христа. Ведь вы…

— Какая чушь, — резко прервал он ее. — Вернувшись через два года домой, я нашел домик, но в нем не было ни души. Мне сказали, что Лесной Закон забрал эти земли в собственность баронов и что моя семья была вынуждена перебраться в расположенную поблизости деревню. — На скулах Торна заиграли желваки. — Мои родители не любили города и поселки. Должно быть, им было тяжело жить в той деревне. Если бы я был с ними, я бы нашел другое место, где можно охотиться и рубить лес, построил бы там новый дом, но меня не было с ними, а отец был уже слишком стар, чтобы сделать это в одиночку. Я покинул их, бросил и тем самым обрек на гибель.