Я включил ракетный ранец и вознесся на ревущем огненном столпе над клубами пыли, над перепаханным валом, над кряжем, ежесекундно меняющим свои очертания под ударами разнокалиберных позитронных пушек.

Инстинкт самосохранения требовал, чтобы я на полной скорости перевалил через кряж, вернулся на грешную землю и воссоединился со своей группой. Но панорама самого невероятного и небывалого сражения в истории российских ВКС, а может, и всей Великорасы, магнетизировала меня.

К тому же я не хотел возвращаться без своей троицы, я должен был разыскать своих людей живыми или мертвыми.

– Гончарик! Квакшин! Деревянко! Отзовитесь! Говорит Степашин! Отзовитесь немедленно! Если вы находитесь под завалом, дайте сигналы ракетами, электромагниткой или светошумовой гранатой… Да всем сразу просигнальте, сукины вы дети!

Над полем боя проносились наши и немецкие флуггеры. В отличие от меня их пилоты видели обстановку во всем ее многообразии. Для них, надеюсь, вся эта кутерьма в воздухе была наполнена смыслом.

Единственное, что понимал я, – на всем пространстве от астрофага «Антон» до «Цезаря» наши истребители рубятся с десятками, возможно, сотнями паладинов ягну. А флуггеры-ударники, те, кому посчастливилось не попасть под зенитный огонь и позитронные молотилки паладинов, одну за другой укладывают тяжеленные бетонобойные бомбы в отворы шахт.

Едва не опрокинув меня на спину реактивной струей двигателей, на сверхмалой высоте прошло звено европейских «Фульминаторов». Их бортстрелки отбивались от наседающих паладинов, одна из машин горела, у командирского «Фульминатора» был заглушен изуродованный левый маршевый. Но благодаря лихорадочной работе днищевых дюз машина кое-как держалась в воздухе.

От «Фульминаторов» отделились желто-черные шершни корректируемых бомб. И, раскрыв пышное хвостовое оперение, шустро нырнули в шахту.

«Желто-черные… Да это ж маркировка ядрён-батонов! Вот так пьянка пошла!»

Сразу вслед за тем командирский «Фульминатор» получил прямое попадание, стал совсем плох, опрокинулся на спину и пошел к земле.

«Ёханый бабай, чудище лесное… – пробормотал я. – Теперь им не катапультироваться…»

Но ангел-хранитель немецкого пилота не растерялся.

На нижней поверхности левого крыла взорвались баки, выплюнув в землю ядовито-зеленые змеи топлива.

Полученный импульс поставил флуггер на правое крыло.

Машина несколько секунд качалась, а потом начала поворачиваться брюхом к земле.

Лучшего шанса на спасение не придумать! Захлопали катапульты, разбрызгивая фрагменты бронеостекления всех трех кабин машины.

Над блестящими точками раскрылись оранжевые купола парашютов.

«Только бы их ветром в шахту не снесло», – с тревогой подумал я, провожая парашюты взглядом.

– Командир! Командир! Здесь Квакшин! Вызываю капитана Степашина!

– Квакшин?! Гриша?! Ты где?!

– Да мы здесь, командир! На склоне! Спускайся к нам! Собьют ведь!

Я развернулся и принялся глядеть, что там внизу.

– Не вижу вас! Шваркните гранату!

Склон озарился коротким проблеском сигнального взрыва.

Хотя я по-прежнему не видел циклопов, я пошел на снижение по указанному азимуту. И лишь когда бронированные сапоги моего скафандра ударились об оплавленный щебень, я различил на фоне хаотического скального узора три бугорка.

«А здорово работают эти „Богатыри“. Что там наши наколдовали с режимом „хамелеон“, что он стал в десять раз лучше прежнего?»

– Все целы? – спросил я.

– Относительно, – отвечал Квакшин.

– Ну тогда полетели отсюда. А то нас небось уже похоронили…

Никто не возражал.

«Дора» накрылась, когда мы достигли отметки 277.

Где-то там, в глубинах Алборза, грянул титанической силы взрыв и земля под нами буквально затанцевала. Землетрясение в шесть баллов, не меньше. К счастью, радиационное излучение взрыва съели отделявшие нас от эпицентра пласты плотных пород. А вот ударная волна – та нашла в себе силы преодолеть десятки километров шахты.

На белый свет с пугающим свистом вырвалось огненное торнадо и, кружась, принялось пожирать все вокруг.

Датчики температуры панически запищали, счетчики Гейгера – предостерегающе закрякали.

Парсер моего «Богатыря» доверительным голосом сообщил, что максимальное время пребывания в среде с новыми параметрами равняется пятидесяти семи минутам шестнадцати секундам. Идиотская точность, визитная карточка электронного разума…

К счастью, среда не собиралась сохранять «новые параметры».