Она курила, с интересом разглядывая комнату — словно впервые видела. Наконец ответила:

— Да уж, моча… со льдом, в запотевших бокалах… смешать, но не взбалтывать… (Он ждал продолжения, уже не улыбаясь.) Копаюсь в дерьме, выискиваю куски повонючее, — сказала она, стряхивая пепел себе на ладонь. — Знаешь, Сашка, мне все осточертело. А больше всего — виртуальная жизнь, которую кто-то за меня нарисовал.

Его лицо вытянулось

— Как ты меня назвала?

— Я тебя что, как-то назвала? Извини, случайно вырвалось.

— Не, нормалёк. Я ж на самом деле Сашка. Похоже, что-то у нас с тобой меняется, только не пойму пока, к худшему или к лучшему…

— К худшему, Сашка, к худшему. Во-первых, ты зря приехал, я все равно не стану изучать под микроскопом этого урода из психиатрички. Развлекать других уродов, обученных грамоте… увольте, господин шеф-редактор. Это во-вторых. Увольняюсь я.

— Подожди, подожди, не руби, — засуетился Александр. — Я, вот, пирожные купил. Там буше, твои любимые…

— А за цветы спасибо, — сказала Марина искренне. — Позволь один вопрос. Ты знаком с главврачом Кащенки, господином Коновым?

— С чего ты взяла?

— Я все думаю, кто мог ему рассказать о моих страхах? О том, что я сижу на антидепрессантах?

— Так вот в чем дело, — с облегчением сказал Александр. — А я испугался, что ты заболела… какое-нибудь очередное дикое обострение…

— Предатель ты, дружок сердешный.

— Истеричка.

— Не истеричка. Мой диагноз — навязчивые состояния. Неуч ты.

Александр вновь повеселел.

— Куда нам до вас, интеллигентов. Значит, это из-за Конова у тебя взбрык?

…А в самом деле, почему я не хочу брать это интервью, спросила себя Марина. Не из-за того же, что маньяков вдруг запрезирала… а также читателей… всегда их презирала, и тех, и других! Так в чем загвоздка?

Не хочу ехать в Кащенку, поняла она. Не могу. Боюсь встречаться с Федором Сергеевичем… мало того, боюсь самой себе в этом признаться…

И что теперь?

— Так ты знаком с ним или нет? — напомнила она.

— Ну, знаком, есес-сно. Шапочно, через третьи руки. Как бы иначе тебя к серийнику пустили?

— Значит, про меня у вас разговор все-таки был… смелая я, значит, у вас, ироничная…

— А что, не такая?

— Такая, такая. Буше, говоришь… — она принюхалась. Комната вся пропахла лилиями. — Слушай, незваный гость, отвернулся бы. Даме одеться надо.

— Я пока тебе кофейку сварю, — с готовностью откликнулся Александр.

Он ушел на кухню и загремел там посудой, что-то фальшиво напевая.

— …При чем здесь твой Конов? — отмахнулась Марина. — Причина совсем не в нем.

— А в чем? Просвети.

— Может, голова моя не туда вставлена… Не понимаю, что со мной… Все эти люди, про которых я пишу, я ведь не знаю их… они плоские для меня, как картинки…

Сидели на полу, сложив ноги по-турецки. Кофейник — на подносе, чашки — в руках. Пирожные — на салфетках. Умел Александр сделать красиво.

— … Понимаешь, люди — всего лишь персонажи статей, — говорила Марина. — И если персонаж становится покойником… как вчера, например… к этому легко относишься, поскольку он придуман. Но если его придумала я, почему же он погиб? Не я же захотела этого? Или как раз — я?

— Марусь, это тараканы у тебя! Тараканы!

— У всех у нас тараканы. Я допускаю, даже у тебя в башке они есть… Мы как будто мёртвыми душами торгуем! Противно всё это… и страшно.

— По-моему, ты драматизируешь.

— Что именно?

— Да всё! Ковыряешься в своих угрызениях совести, как ребенок в болячке.

— Угрызения совести? Если бы, Сашок! Это скорее мистический ужас. Как будто Голем ожил… и требует меня ответить за то, что я его оживила…

— Ага, теперь «Сашок»… — Александр скорчил рожу. — Ты что-то перепутала, милая моя. Мистический ужас и Голем — это хороший товар, который ушлые дяди втюхивают легковерным идиотам. Маги Светлые, маги Темные… У нас с тобой другая специализация.

— Интервью из сумасшедших домов, а также размышления убийц о ценности человеческой жизни.

— Точно так! — он засмеялся…

Ох, как Марину раздражала манера Александра громко и беспричинно смеяться. И вообще, отвратительна была его жизнерадостность. Потому что все это напоказ, демонстративно. Всегда на месте оставался его колючий, застывающий взгляд, если вдруг он слышал нечто важное для себя. В таких случаях он делал вид, что услышанная информация для него не интересна, но потом обязательно возвращается к теме.