– Ну где? Где еще они могут быть? Мы же не можем так уехать… Где-то же они лежат? Все-таки три тысячи. Не три рубля… Может, спросить у кого? У его знакомых? У этой бабуси, что нас звала?

– Надо было идти, когда звали, – проворчал Максим. – А сейчас неудобно…

– Удобно, – решительно ответила Вера. – Еще как удобно.

И стала натягивать куртку.

– Я пас, – отказался Игорь.

– Мы с Олей сходим, – решила Вера. – Правда, Оля?

– Ты что? – возмутилась Оля. – Ты что? Там же эти… Поминки…

– Мы не на них… Мы просто спросим. Вызовем… Как ее? Евдокию Федоровну, что ли? И спросим… Я тебя прошу, Ольга, пойдем… Одной мне неудобно…

Оля посмотрела на Игоря, и он чуть-чуть прикрыл глаза, иди, мол…

– Жуть какая, – сказала Оля.

Когда они вышли во двор, Вера заплакала.

– Господи, – шептала она. – За что мне такая жизнь? Почему я должна зависеть от этих проклятых денег? Почему я должна быть сейчас сволочью?

– Ну и не будь, – резонно заметила Оля.

– Не будь? – всхлипнула Вера. – Не будь! Легко сказать… Нет сил жить с матерью, просто нет сил… Кончится тем, что мы с Максимом разойдемся… А я не хочу! Не хочу! Я люблю его! И он меня любит… Но никакого у нас выхода, ни малейшего шанса разменяться без доплаты. Даже если Максим бросит свою робототехнику и пойдет продавать пепси, все равно вперед деньги никто не даст… И сейчас я буду отвратительной, гадкой самой себе, буду пытать этих старух, может, они знают, куда он их засунул, старый придурок…

Олю всю передернуло. Как они похожи со своей матерью! Как папа говорит: есть люди серединные, а есть крайние. У серединных все сбалансировано, хорошее – плохое, черное – белое, крайние же непредсказуемы. Никогда не знаешь, чем обернутся… Он говорил, что ни от кого не слышал такой лжи, как от сестры, хотя та предельно правдивый человек. У «крайних» это сплошь и рядом… И Вера – крайняя… А они с Игорем, по-видимому, все-таки серединные… То, что сейчас говорит Вера, – «старый придурок», – ей, Оле, никогда не произнести. У нее есть этот фильтр, через который проходят мысли, и далеко не все эти мысли звучат вслух. Это не лицемерие. Это воспитание. Оля гордится им. И Игорь такой же. А Вера – нате вам все.

Старики сидели за столом, покрытом яркой клеенкой, и с аппетитом ели разваристую, хорошо пахнущую картошку. Вера и Оля не знали, что это был уже второй этап поминок, когда, выпив за усопшего, люди легко и непринужденно возвращаются к себе самим и своя – слава Богу! – жизнь начинает казаться особенно привлекательной и любимой, поскольку она еще жизнь! Как никогда, видится в ней хорошее. Взять хотя бы эту картошку липецкую, или капустку кислую, или сало домашнее с просольцем, розовое на срезе, или опять же водочку-грешницу, с которой правильно правительство борется, святое делает дело, но в случае поминок надо делать послабление и позволять ее употреблять старикам хотя бы потому, что, кроме водочки, ничем туда не проводишь. Это истинный крест!

Старики и старухи обрадованно вскинулись навстречу Оле и Вере.

– Доченьки, Христос вас спаси, не побрезговали! – затараторила уже выпившая Ворониха. – К картошечке горяченькой поспели!

Пришлось садиться. Забулькало в низкие граненые стаканчики.

– Выпейте, доченьки, – уговаривала Ворониха. – Не страшно это, доченьки, не страшно. А дедке вашему радостно… Он щас смотрит на нас оттедова и ручонками своими работящими всплескивает… И бабуся ваша с ним рядком, страдалица… Она ж никуда… Дожидалася прихода, чтоб теперь уже отправляться в дальний путь.

У Оли, хоть она и не притронулась к стаканчику, в голове зашумело. Дикость разговора ошеломила. Что это? Что это? Куда она попала? Вера же сидела с какой-то умилительно-скорбной улыбкой и трясла головой, будто понимала всю эту чушь. И стаканчик пригубила.

– Вы, доченьки, не сумлевайтесь, – продолжала Ворониха, – и на девять ден посидим, и на сорок… И могилку обиходим, пока вы памятник не поставите… Как у людей… Что ж человек за всю свою жизнь камня на грудь не заработал?… А у Михалыча вон дети какие качественные… Москвичи… И внучечки не побрезговали – зашли птички-молодички…

Ворониху явно разбирало.

– Дедушка дом продал, – тихо сказала Вера. – Я хотела спросить…

Старики тут же развеселились. Дом и дед – это была беспроигрышная при любом разговоре тема. Что там хочет спросить эта его внучка, спросит… Но допрежь ей надо рассказать то, что никто, кроме них, не знает.

– С этим домом, доча, один смех… Печку видели? Он же как думал?… Четыре стенки у печки – четыре тепла, значит… А у него все тепло – в трубу… Как Михалыч топит – дымовая завеса над нами всеми… Как в войну… Он без большого ума был, ваш дед, царство ему небесное… В смысле строительства, конечно… А цветной окон – кому нужен? На его веранде вечером аж страшно бывало. Как у дьявола в кабинете.

– А ты в ем был, в дьяволовом кабинете?

– И ты будешь… Тебя уже совсем скоро туды пригласят… На собеседование. Опять же комнаты… Две выше, две ниже… Какое ж удобство для хозяйки? Прыг-прыг… Прыг-прыг… Козой…

– Зойка теперь коза, растрясет мяса… Ей пользительно…

Они могли говорить про это бесконечно. У Оли гудело в голове – у-у-у! Оказалось, это «у-у-у» есть на самом деле. Какой-то пьяненький старик изображает сквозняк и ветер в дедовском доме.

– А денег мы не нашли, – вдруг тихо сказала Вера. – Где-то же они должны быть…