– Но куда мы поедем, дядя? – спросил Генрих.

– Во Францию, – ответила Маргрит. – Генрих, твоя бабушка была Катрин Французской; один стыд не позволит Луи вернуть тебя Эдварду.

– Конечно, – заставил себя улыбнуться Генрих, но он чувствовал только отвращение.

– Ты поедешь с нами, Маргрит? Я могу… – Джаспер замолчал, пораженный лицом молодой женщины. Она покачала гордой, высоко посаженной головой, и до предела сжала решительные губы, чтобы не расплакаться.

– Я не могу поехать с вами, Джаспер.

– Мама, нет! Почему? – Новый, мужской голос Генриха звучал сухо и тревожно, но он сохранял выдержку. В конце концов, Маргрит научила его контролировать себя. Кому как не ей было учить этому.

– Мой сын, – Джаспер почувствовал, что он здесь лишний, когда услышал этот ласковый голос. – Мой любимый сын. А что будет, если, сохрани нас Господи, тебя схватят? Я не могу пойти на такой риск. Если бы я была при дворе, то мое влияние на Бэкингема, возможно, спасло бы тебя от… от…

– От смерти.

Самообладание Генриха граничило с жестокостью.

Джаспер по очереди вглядывался в них. Он недооценил их обоих. В эту горькую минуту они оба проявляли твердость. Маргрит всю трясло, но ее гордая осанка по-прежнему выдавала в ней королевское происхождение. Вот уж действительно превратности судьбы! Перед ним стояла королева, аристократка по крови. Не какая-то выскочка, как жена Эдварда, новая «королева» Англии.

Генрих застыл в молчании. Пушок на его щеках не соответствовал его мужской выдержке. Ребенка, чьи вспышки раздражения сотрясали стены старой крепости, больше не существовало. Теперь это был юноша, чья железная твердость и самообладание почти пугали. На какой-то момент Джаспера захлестнула волна жалости по тому смеющемуся мальчику, но ее заслонило чувство огромной гордости за этих двух самых дорогих для него людей. Он давно знал о мужестве Маргрит.

– Мы выберемся отсюда невредимыми, мама.

Это было обещание.

– Да, – только и сказала она. Маргрит повернулась к Джасперу.

– Есть и другая, более важная причина, по которой я хочу остаться в Англии. У тебя должен быть кто-то при дворе, кому бы ты мог доверять. Кто это может быть, как не я?

– Но Маргрит, будешь ли ты в безопасности?

– Мой добрый, хороший Джаспер. Со мной все будет в порядке. Ты же не забыл, кто мой муж? Бэкингем любит меня, ты же знаешь. Я такая почтительная жена и такая богатая. Неужели Эдвард осмелится оскорбить своего брата, наказав меня, когда я в слезах приду к нему и расскажу, как безнравственный дядя вырвал у меня сына и увез его. Не знаю куда?

– Они никогда не поверят в эту историю.

– Почему бы и нет? Не я ли на четырнадцать лет отказалась от радостей супружества и удовольствий придворной жизни только для того, чтобы быть с моим болезненным сыном? – Она улыбнулась. Ее голубые глаза, кажется, еще более посветлели. – Что Бэкингем и Эдвард знают обо мне кроме того, что я глупая женщина, ослепленная любовью к своему больному ребенку. Неужели безумно любящая мать, – молодая женщина без всякого опыта дворцовых интриг, – отправит своего сына в опасную ссылку, когда ей предлагают его полное помилование?

– Конечно, они заподозрят неладное, но Эдвард не решится оскорблять Бэкингема. – Неужели даже в такой момент Маргрит могла рассмешить его. – Хотел бы я знать, Маргрит, как ты собираешься убедить их в своей глупости.

– Я думаю, что буду вести себя как набожная женщина… посвятившая себя наукам.

– Ммм, неплохо. – В их разговоре наступила непонятная пауза. Священники и ученые много путешествуют. Из них получаются отличные курьеры.

Дело было решено. Генрих должен был покинуть страну, в которой родился, где будь он даже преступником или пленником, его бы знали и любили. Ему придется просить убежища и даже хлеб у Франции! Любая милость или немилость со стороны французов была постыдной для Генриха – потомка Эдварда III, молота Франции.

Корабль содрогался и стонал, взлетал вверх и опускался вниз, в снастях завывал ветер. Абсолютная темнота и потоки дождя ослепляли глаза. Ничего не было видно – черные волны сливались с черным небом. Яма, крен, подъем, крен. Генрих лежал лицом вниз на бухте, обвязавшись канатом, чтобы его не выбросило за борт и не смыло перекатывающимися через палубу волнами. Он не чувствовал, как канат натирает его тело. Он не боялся. В краткие моменты просветления он молился только о том, чтобы утонуть, умереть.

Еще один спазм сухой рвоты потряс его тело. Ему уже нечем было рвать. Непрекращающаяся шесть дней морская болезнь иссушила его. Цепляясь руками за канаты, которыми был обвязан, и чередуя молитвы с ругательствами, над ним склонился Джаспер. Если шторм скоро не прекратится, мальчик умрет. Услышав неразборчивые выкрики капитана и топот матросов по палубе, Джаспер еще ближе придвинулся к нему. Откинув пропитанные влагой плащи, которыми был укрыт Генрих, Джаспер прижался к племяннику. Может быть, он немного согреет его через свою промокшую одежду.