– Он не разрешает, сердито ответила она.

– Ну и правильно делает, засмеялся Гоголев. Потому что дальше начинается мужская работа. Но я по вашим глазам вижу, что он скоро снова приедет сюда. В служебную командировку.

– Но я не понимаю…

– А чего тут, Лиза, непонятного? Это же не отъезд, а самый элементарный побег. Я бы даже сказал, несколько унизительный для его мундира. Но иной раз приходится идти на вещи и похуже. Служба…

– Тогда вы меня успокоили, серьезно сказала она.

Когда прощались, Гоголев протянул ей свою визитную карточку, а Турецкий объяснил:

– Это в экстренных случаях, поняла?

Лиза кивнула, наклонила к себе его голову, поцеловала и шепнула в самое ухо:

– Хочу от тебя ребенка.

Турецкий внимательно посмотрел на нее и шепнул в ответ:

– Дай тебе Бог…

Лиза закрыла дверь на все запоры, прислонилась к ней спиной и завыла-запричитала протяжно, зажимая рот руками, чтобы не беспокоить соседей. Ночью слышимость бывает просто поразительной…

Ледяная минералочка медленно нагревалась, то есть переставала быть ледяной. Багровые помидорчики натурально вспотели изнутри, ожидая своей участи, на них даже выступили маленькие капельки. Зелень, разрезанный лаваш, чуть подтаявший мясной балычок остатки пиршества, а вернее его вторая серия, извлеченная из холодильника, призывно глядела на четверых мужчин. Двое из них были уже принявшими и разомлевшими, один трезвым, но тоже расслабленным и последний опоздавшим и потому особенно четким и категоричным.

– За ирригацию Узбекистана пить не будем! категорически предупредил только что прибывший Грязнов, разворачивая сверток.

– У-уу! было ответом на это его движение.

В свертке лежала бутылка армянского коньяка "Ахтамар" (настоящего). Восхищенно мычали по этому поводу Турецкий и Солонин. И даже давно уже не пьющий Меркулов, руководствуясь смешанными чувствами солидарности и ностальгии, присоединился к этим звукам.

За ирригацию пить, впрочем, и так не было нужды: справляли день рождения Турецкого. Что называется, в тесном кругу, в неформальной профессиональной обстановке, в его собственном рабочем кабинете. Реальное торжество было намечено на грядущую субботу, дома, на Фрунзенской набережной, к чему Ирина Генриховна, несмотря на занятость на работе в музыкальной школе, неутомимо готовилась. Но сам Турецкий, давно и прочно питающий стойкую неприязнь к официальным мероприятиям с обязательными родственниками, знакомыми, полузнакомыми и совершенно незнакомыми гостями, не преминул устроить, как выразился все тот же Слава Грязнов, "легкую рекогносцировочку".

И вот в четверг в половине десятого вечера четверо друзей и коллег сидели в небольшой комнатушке старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации. К моменту прибытия Грязнова была начата и с негодованием отставлена в сторону бутылка фальшивой "Метаксы" (уничтожено 0,25 из 0,7 л) и полностью оприходована вполне натуральной "смирноффской" рябины на коньяке (0,5 л). Поскольку Меркулов еще вообще не пил, семьсот пятьдесят граммов спиртного пришлись на Турецкого с Солониным, из которых последний, как младший по возрасту и званию, тактично отпил не больше одной трети. В результате чего только-только начинал чувствовать легкое тепло в жилах и в присутствии Меркулова не мог позволить себе полностью расслабиться. Зато Турецкий сиял как медный таз и готов был любить всех на свете.

Меркулов клятвенно обещал в ближайший месяц-другой не поручать Турецкому дел за пределами Московской области. Турецкий пришел в восторг и сказал, что лучшего подарка у него в жизни не бывало. Но он еще не видел следующего.

К этому моменту уже дважды звонила Ирина Генриховна, нервно интересуясь причиной, по которой ее дражайший супруг застрял на работе, хотя еще утром совершенно категорически обещал уж именно сегодня приехать пораньше. Но неизменно натыкаясь на интеллигентный и совершенно трезвый голос заместителя Генерального прокурора по следствию Константина Дмитриевича Меркулова, который информировал ее о затянувшемся производственном совещании, и несколько этим (трезвым голосом) успокоенная, опускала трубку.

Наконец "Ахтамар" был вскрыт и разлит по емкостям, которые для такого случая Турецкий даже предварительно ополоснул, чтобы драгоценная жидкость ни в коем случае не смешивалась с запахом предыдущей влаги. Меркулов поднял свой стакан, на дне которого плескались символические капли.

– Александр! Ты относишься к тем редким людям, которые…

Зазвонил телефон. Турецкий с досадой снял трубку:

– Да.

– Авиакассы? Я хочу забронировать два билета на…

– Это не авиакассы!

– Да? Значит, я все-таки попала в диспетчерскую. А вы не могли бы меня переключить?

– Вы ошиблись.

Меркулов начал снова:

– Александр! Ты относишься к тем исключительно редким людям…

Телефон снова ожил. Турецкий в сердцах схватил трубку и зашипел:

– Милочка! Ну какая это вам на хрен диспетчерская?!

– Саша, пораженно пролепетала на другом конце провода Ирина Генриховна. Что случилось?!

– Ирка, обомлел Турецкий, я это, ну в общем… не телефонный разговор. И он оперативно дал отбой, перевел дух и кивнул Меркулову на его стакан. Заместитель главного прокурора страны снова поднялся и терпеливо начал: