– Ты хочешь сказать, как Мэрилин Монро, или Лиз Тейлор?

– В действительности, я думал о Шелли Винтерс.

– Большое спасибо! – и она толкнула его.

Он был самоуверен и нахален. «Большой хвастун, – говорила Маккензи Майе, – как я!»

– Что ты делаешь целый день, пока мы вкалываем в нашей тюрьме? – спрашивала она его.

– Да разные дела, – отвечал он. – Свожу разных людей. Контакты. Слышала о Видале Сассуне? Я помогаю налаживать его салоны. Руковожу нашей группой. Я участвую во многих делах, Мак.

Элистер не очень распространялся о своей жизни, которую он оставил в Англии. Он, видно, получал удовольствие от ореола легкой таинственности, но откуда-то просочился слух, что он был «паршивой овцой» в именитой семье и получил образование в Итоне, [7] в школе, которую презирал. Его мать умерла, когда он был ребенком.

– Мне никогда не было по-настоящему хорошо с моим отцом, – как-то сказал он, неожиданно став похожим на обиженного маленького мальчика.

Она ощутила, что очень хорошо понимает его. Его грубое, агрессивное поведение, очевидно, было формой самозащиты. Под впечатлением от фильмов, рок-н-ролла и «чего-то американского», он сбежал в Нью-Йорк.

– Я тоже «паршивая овца», – сознавалась Маккензи, ее черные глаза пристально вглядывались в его бледно-голубые. – Я всегда это чувствовала, чувствовала, что я лучше своей семьи. Годами я вынашивала убеждение, что моя настоящая мать – Глория Вандербильд. Я хочу сказать, что это не было мечтой – я на самом деле верила в это. Она пожала плечами.

– Но нужно было быть глупцом, чтобы направиться в Нью-Йорк. Здесь ты всегда будешь голоден – будешь жаждать успеха, известности, богатства…

– А на что у тебя голод?

– На все это! – засмеялась она, допивая свой кофе. – И я не просто голодна, Элистер. Я умираю от этого чудовищного голода! Я хочу всего этого! Но это забавно. Это похоже на то, как будто я знаю, что буду знаменитой. Это чувство где-то внутри меня. Когда я выиграла этот конкурс «Дивайн», одна моя половина ужаснулась. А другая только пожала плечами и сказала: «Ну и что? Ты знала, что выиграешь».

Слушая ее, Элистер кивал. Она распространяла ауру успеха вокруг себя.

– Да, ты должна верить в свои мечты.

Она любила разговаривать с ним, рассказывать этому отличному парню из Англии о своих мечтах и планах – какой жизнью она хотела бы жить. Он никогда не смеялся над ней. Прочь от корней Эйба Голдштайна, ее грубых братьев, ее бедной, увядшей матери – только так она могла расцвести, быть той новой Маккензи, которой она всегда хотела стать.

– Я постепенно ищу свой стиль, – говорила она Элистеру, – но я уверена, что не найду его до тех пор, пока буду жить со своей семьей. Они разрушают мое вдохновение. Я должна уйти от них. И как можно быстрее!

– Ты найдешь свой путь, – заверял он, – если достаточно сильно хочешь этого. Может быть, я смогу помочь тебе.

Элистер стал хранить ее пожитки в своей неопрятной квартире в доме без лифта на Седьмой улице. Каждое утро она потихоньку выносила в школьной сумке свою одежду, книги, журналы или пластинки, а Элистер забирал их у нее возле школы.

Иногда они покупали китайскую еду и съедали ее в его квартире в промежутке между ее занятиями в школе и вечерней работой официанткой. Но необходимость отбиваться от притязаний Элистера, которые возрастали прямо пропорционально его помощи, отравляли ей эти обеды. Ей нравилось слушать, когда он говорил, что без ума от нее – это льстило ее самолюбию, но она не хотела, чтобы ее первая взрослая связь началась среди пустых жирных картонок из-под еды. Это не совпадало с ее представлениями о том классе, которому, как она решила, должен соответствовать каждый аспект ее жизни. Элистер не настаивал. После первых нескольких попыток он вернулся к обсуждению планов, как сделать деньги – его мозг все время работал в этом направлении. Он распустил свою рок-группу, которая так ничего и не достигла, и начал обходить расплодившиеся в Нью-Йорке бутики, предлагая им организовать паблисити. Он тоже учуял в Маккензи потенциал. Ее модели были оригинальны, сумасбродны и новы. Его одобрение и вера добавили ей самонадеянности. Она начала нуждаться в его комплиментах так же, как в чашке кофе по утрам.

Иногда она приходила домой в семь часов вечера. Поскольку Голдштайны из-за несварения желудка у Эйба всегда ели рано, обед ко времени ее возвращения уже бывал закончен. Маккензи усаживалась с матерью на кухне, ела то, что оставляли для нее теплым, и рассказывала, как прошел день.

– Твоему отцу хотелось бы видеть композиции, которые ты делаешь в школе, дорогая, – однажды вечером сказала Эстер. Стоял декабрь, было холодно, и она приготовила свой знаменитый борщ.

Маккензи сделала круглые глаза.

– Господи, почему? Ему не нравится то, что я делаю, он не понимает этого. Это доходит даже не до всех преподавателей в школе.

– Но почему ты не стараешься понравиться своим преподавателям? – спросила Эстер.

– Прежде всего, я должна понравиться самой себе! – выпалила Маккензи.

У Эстер вырвался душераздирающий вздох. Ее роль заключалась в поддержании мира, в том, чтобы быть своего рода буфером между взбалмошной дочерью и раздражительным мужем.

Позднее Эйб Голдштайн совершил паломничество в комнату дочери, предварительно громко постучав. Она переворачивала листы своего альбома для набросков, разукрашенного неоновым фломастером. Эйб взял альбом, водрузив на нос очки. Он рассматривал ее мини-юбки в комплекте со светящимися париками, коротенькие майки с рукавчиками, одежду для диско с дырками, прорезанными на спине или над животом.