Один из сидящих на крыше дома людей поправил рукой спадавшую на лоб прядь. Лоб был покрыт испариной, и человек боялся, что влага размоет краску, и потечет с пряди на лоб грязно-черная струйка, и выдаст его. И клейкая прозрачная смола, стягивающая скулы, от жара может расплыться, и тогда станет понятно, почему эти раскосые глаза не черные, но голубые. Будет жалко.

Человек сидел на крыше один. Это было странно — на остальных крышах люди расположились густо, но именно здесь, на этой крыше, никого кроме него не было. Кое-кому это стоило больших усилий все эти два часа. Не ему. У него была особая миссия — отвлечение внимания. По принципу Хока, как объяснил командир.

Вот палач вынул огромный кривоватый нож и щипцы. Второй палач уже держал вторые щипцы наготове. Сейчас жертве сделают надрез вокруг талии и будут стаскивать кожу. Или, может, сперва займутся гениталиями. Раз на раз не приходится.

Гул толпы снизился заметно, все застыли в ожидании. Человек на крыше лег на живот, изображая пристальное внимание. Внимание его действительно стало очень пристальным, но глаза его смотрели вовсе не на приговоренного. Человек протянул руку и придвинул к себе арбалет.

Нужен крик, поэтому выстрел в голову делать нельзя. Необходим резкий, хриплый выкрик, желательно протяжный, чтобы все обратили на него внимание, чтобы заинтересовались — кто это там орет? Человек плавным, но очень быстрым, движением перекатился на бок, приложился, и спустил курок. Тут же, не дожидаясь крика, но зная, что крик будет, он отполз назад. Его видели с соседних крыш, но не видели с площади. А те, на соседних крышах, не скоро сообразили, что, собственно, произошло.

Крик раздался из деревянной ложи, в которой сидел Улегвич. В ложе все вскочили с мест и окружили князя. Арбалетная стрела вошла ему под ребра и застряла возле сердца. Говорить он уже не мог, только смотрел на всех безумными глазами. Вся площадь повернулась к ложе.

В этот момент один из палачей, тот, у которого был нож, сделал незаметное, почти воровское, движение, и второй палач рухнул с эшафота на землю. Нож сверкнул в воздухе, и веревка, прибитая гвоздями к столбу, стягивающая запястья Кшиштофа, лопнула.

— Дорогу! Дорогу! — закричали одновременно с левой и с правой стороны площади, и всадники в богатой одежде, явно принадлежащие к свите Улегвича, ворвались на площадь, сшибая зазевавшихся — трое с одной стороны, четверо с другой. Один из них направился прямо к эшафоту. Конь прыгнул на дощатую поверхность и тут же соскочил вниз, почти не замедляясь, но за это время всадник успел свеситься с седла и захватить приговоренного всей длиной своей руки за талию. Еще один всадник вел за собой вторую лошадь. На нее, когда она скакала мимо эшафота, прыгнул палач — не очень удачно — и удержался в седле.

Толпа закричала и завыла, не понимая, что происходит. С крыш что-то вопили, нервничая и показывая пальцами.

Стрелявший кубарем откатился по наклонной крыше к противоположной от площади стене, съехал через карниз, повис на нем, разжал пальцы, упал, вскочил, и бросился бежать по пыльному переулку. Направо. Прямо. Еще раз направо.

Там его ждал еще один всадник, держа в поводу вторую лошадь. Стрелок прыгнул в седло.

Пролетев два квартала, они соединились с остальным отрядом.

— Дорогу! Дорогу!

— Будет погоня, — сказал один из всадников.

— А хоть бы и была, — откликнулся командир. — Скольким лошадям мы давеча порезали ноги?

— Я не резал. Жалко лошадок. Я подковы отдирал.

— Дурак.

— Кто-нибудь сумеет доскакать до предместий и поднимет там кого-нибудь.

— Все предместья сейчас на площади.

Кшиштофу дали плащ и коня.

Они ехали к морю, но не прямой дорогой, а окружной, где на пути не было ни одного селения, обвязав лица платками, чтобы пыль не набивалась в рот и в ноздри.

Один из прибрежных артанских князей, известных своим безудержным оппортунизмом, узнав о событиях в Ниверии от одного из мореходных купцов (чье судно постоянно курсировало между Теплой Лагуной и бухтами, связанными с Арсой, сундуки с одеяниями и утварью на виду, в тайных отделениях трюма контрабандное оружие, производимое в кузнях и мастерских Теплой Лагуны), решил, что настала наконец-то долгожданная пора произвести разведку боем. Прибрежные князья не участвовали в славском походе, и многие были непрочь с кем-нибудь сразиться, проявляя доблесть. Две тысячи воинов проследовали вдоль берега, вступили на ниверийскую территорию, и чуть было не взяли крепость Белые Холмы. Остатки гарнизона крепости поспешно заперли ворота и попрятались. У этой кучки провинциальных воинов, ни один из которых ни разу еще не побывал в сражении, не было никаких шансов устоять против артанского натиска, поэтому один из них, самый трусливый, решил, что безопаснее будет уехать, и уехал. Страх гнал его днем и ночью, и вскоре беглец прибыл в окрестности Теплой Лагуны, где и нашел гарнизон в полной боевой готовности.

Большинство войск Теплой Лагуны и окрестностей оттянуто было к северу от города, где им предстояло дать бой самозванцу. Оставшиеся страдали от неопределенности и скуки, смешивающейся с растущей злобой против всех. Многие из них до прибытия Фалкона в город рассчитывали уволиться из войска и заняться ремеслами и земледелием, но Фалкон, ссылаясь на тяжелое положение в стране, отсрочил демобилизацию на неопределенное время.

Услышав, что какие-то полоумные артанцы терроризируют фауну и вытаптывают флору возле Белых Холмов, командиры подняли гарнизон и вышли на марш.