Изредка сознание испуганно шевелилось, оттого что чужие дробинки совсем рядом булькались и глухо ударяли в мою резиновую лодку. Сознание лихорадочно просчитывало расстояние от моей резиновой лодочки до берега — метров сто. А пальба становилась все яростнее и противостоящий противник становился все злее и злее, дробь не только долетала до моей лодчонки, но и перелетала.

И вдруг я услышал ровное шипение моей лодочки. Я руками стал прощупывать резиновый, пока что тугой рулон борта.

Мне как-то сразу ни к чему стали летающие черные точки над головой, и ружье мое ни к чему. Только бы найти дырку, чтобы чем-то ее залепить. А чем? И какая она, эта дырка? Наконец я нашел пробоины. Их было три. Там, где были пробоины, борт оказался мягким и податливым. Я схватил весла и стал что есть силы грести. Соображение подсказало, что надо держать курс не к берегу, туда мне не доплыть, а к ближней деревянной лодке.

— Куда прешь! — заорали мне вдруг. — Не видишь, подсадные.

— Тону, — ответил я срывающимся голосом. Я ухватился за кустарник, а ветки, точно живые, вытягивались, точно у них не было основания. Я уже барахтался в ледяной воде.

— Держись! — кричал мне кто-то. Обжигающая вода хлестала по лицу. Голос того, кто кричал, показался мне знакомым.

— Бесподобно, — сказал капитан, ибо голос принадлежал именно ему. — Вот так встреча. А ну, Сергей, помоги.

Утки меня уже не интересовали. Вообще ничего не интересовало.

На берегу разожгли костер, и мне велено было раздеться догола, что я и сделал. На спину мне накинули жаркую фуфайку, от костра шел такой крутой жар, что я быстро согрелся и окончательно пришел в себя.

На кольях была развешана моя одежда. Меня поразила та быстрота, с которой высохла моя одежда.

Сергей, должно быть, подчиненный капитана, отпросился поохотиться. Мы сидели у костра, и очень скоро наш разговор принял совершенно неожиданный оборот.

— У меня есть кое-какие новости для вас, — проговорил капитан, подбрасывая в огонь сосновые ветки. — Оказывается, вы Веласкесом давно интересуетесь.

— Я? Веласкесом?

— Вы, разумеется. Это уж неоспоримо. Помните: «девятнадцатого февраля, девяносто лет спустя после отмены крепостного права, я с моим товарищем…»

— Господи, вы и это знаете. Ну и что? Действительно, так, шутки ради, я начал свою объяснительную записку. Кстати, тогда я был нетрезв, и мало ли что я там наплел.

— А я не о том. Напротив, это крайне интересно. Кто еще способен на шутки, когда дело пахло керосином.

— Не так уж керосином.

— И все же могло последовать наказание. — И почему не последовало?

— Я думаю, что вам это известно. — Никак неизвестно.

— Ну положим, что неизвестно. Ну, а Веласкес тоже не припоминается?

— Абсолютно никак не могу увязать.

— И Венера с зеркалом не припоминается?

— Блодов?

— Ну-ну. Припомните-ка.

— Был у меня приятель. Он дружил с одним художником. И тот написал свою подругу….

— В образе Венеры с зеркалом?

— Будто так.

— Вы видели эту картину?

— Никогда в жизни.

— И ваш приятель увлекался Веласкесом?

— Да, он работал над Веласкесом. Может быть, курсовая у него была по испанской живописи.

— И с ним вы не знакомы?

— С Вершиным?

— Но я никак не думал, что этот умерший Вершин тот самый Вершин. Выходит, что Морозова и есть?…

— Выходит, так. Но вы все же оденьтесь. Оденьтесь как положено. И вам надо спешить домой. Горячий чай с медом. Не помешает еще грамм сто спирту добавить. А какие отношения были у Вершина с Блодовым?

— Знаю, что они крепко поссорились…

— И вскоре Вершина посадили?

— Вот этого я не знал, — солгал почему-то я.

— Ну зачем же так? Это вам было известно. И очень даже известно, поскольку вы общались с вашими друзьями, которые об этой истории не могли не рассказать вам.

— Ну, положим, — согласился я.

— А теперь скажите. Это в ваших интересах. И это совершенно установлено. Вы провели ночь в комнате Морозовой 19 февраля этого года. В ночь ее смерти.

— Вы что, капитан? С ума сошли?

— Это установлено, — спокойно проговорил капитан. — Есть вещественные доказательства…

— Чепуха! Ложь!

— Вы не суетитесь. Я и сам чувствую, что здесь что-то неладное, нам еще придется с вами на эту тему поговорить.

Мне было совсем не по себе. Была какая-то сплошная неясность, но в этой сплошной неясности билась вроде бы свежая и острая догадка.

— А при чем здесь Блодов? Я, кстати, телеграмму от него получил. Собирается ко мне приехать.

— Прекрасно. Его что-то интересует? — Он ваш близкий друг?

— Я его считаю близким другом. А он меня, наверное, никогда не считал другом.