— Вы это чувствовали, или он вам об этом сам говорил?

— Ну кто об этом говорит? Ему нужна была в свое время преданная душа. Вот я и был такой душой.

— Вы это очень хорошо сказали. Преданная душа. Это бесподобно и искренне сказано, — снова. употребил эти свои любимые выражения капитан.

— Так какие вещественные доказательства оставлены мною в номере Морозовой? В номере, в котором я никогда не был.

Капитан пропустил мой вопрос. Как ни в чем не бывало он пошевелил дровишки в костре. Я наблюдал за ним и лихорадочно соображал: что ему от меня надо? Куда он клонит?

Капитан между тем обратился ко мне с вопросом:

— А вы не чувствуете, что у нас с вами много общего?

— В чем же это общее?

— А в том хотя бы, что оба мы нацелены были на работу в области искусства, а работаем в одинаковых сферах.

— Как это в одинаковых?

— А разве нет? Оба занимаемся вопросами воспитания.

— Ах, в этом отношении? У меня учительствование, наверное, все же временное занятие.

— И я надеюсь заняться искусством, — сказал капитан.

— А что заставило вас пойти…

— В ЖЗЛ? — подсказал капитан. — Я вам уже говорил. Лучше — вы мне ответьте. Вы меня заинтересовали своей бесподобной искренностью. И мне не ясно, зачем вам понадобилось лезть в эту историю.

— Какую историю?

— Историю с мокрым делом, — неожиданно сказал капитан. И довольно грубо добавил: — Хватит дурака валять!

— Послушайте, Валерий Кононович, — впервые я назвал капитана по имени и отчеству, — что за оскорбления?! — Чтобы придать больше убедительности своим словам, я схватил кол с обгоревшим концом и потряс им в воздухе. — Попробуйте еще раз повторить эти ваши гнусные обвинения, и я вам проломлю череп!

Капитан расхохотался:

— Нет, вы так впрямь преискренний человек. Недаром детвора в вас по уши влюблена.

— Влюблена? Ребята могли бы ко мне относиться очень хорошо, но я убиваю их чувства строгим отношением.

— Им как раз и нравится ваша строгость. Всем нравится справедливая строгость.

— Теоретически.

— Опять лукавите? Кстати, давно вы знаете Абрикосова и Россомаху?

— Где-то около года. А что?

— Постоянно поддерживаете контакт?

— Изредка.

— И что у вас общего? Веласкес, Суриков?

— Нет. Здесь совсем другое.

— А что именно?

— Сам не знаю, как объяснить. Просто иной раз деться некуда.

— Давайте с вами договоримся, — сказал вдруг капитан. — Хотите верьте мне, а хотите нет, а я в ваших интересах действую. Интуитивно я чувствую, что вы непричастны к тому преступлению, которым я занимаюсь. Но пока что все против вас. Меня интересует совсем другое…

— Я понял, что вас интересует, — неожиданно сказал я. — Вас интересует вопрос, где я был девятнадцатого февраля этого года. Могу сказать. Вспомнил окончательно. Я действительно был на вокзале поздно ночью и покупал курево в буфете, Я еле выпросил пачку «Казбека» и ушел тут же. Никакой Морозовой в тот вечер я не видел. Но, как мне показалось, приметил я тогда фигуру Абрикосова.

— Как он был одет?

— В полушубке и в пыжиковой шапке. Это я точно видел. А в руках у него был саквояж.

— А он вас видел?

— Скорее всего нет. Так мне кажется. Абрикосов непременно бы меня окликнул, если бы увидел. К костру подошел Сергей.

— Кончился лёт? — спросил капитан.

— Все расстрелял. Нет больше патронов.

— Возьми у меня, — предложил капитан. Сергей отсчитал дюжину патронов и собрался уходить.

— А как с подготовкой к лекции? — обратился ко мне капитан.

— Вы знаете, я сейчас работаю над историей папства. Странное дело. Великий Борджиа, когда умер, несколько дней лежал и разлагался, к нему никто не подходил, потому что он всем был ненавистен: детям, родственникам, близким, женщинам, которых он так любил. Он был всеми проклят разом. Монахи отказались его отпевать. И вот что интересно: после него ставят на трон слабохарактерного, малодушного Франческе Тодескини, которому было тогда шестьдесят четыре года и который был инвалидом. Франческо, можно сказать, был подставлен — его мог уничтожить Чезаре Борджиа. И только когда всем стало ясно, что карьера Чезаре закончена, только после этого на папский трон сел Юлий Второй, человек железной закалки, не уступавший в коварстве Борджиа.

— В каком году это было?

— Начало шестнадцатого столетия. Примерно за сто лет до Иннокентия Десятого…

Мы проговорили с капитаном еще часа два, пока я снова не продрог. Дома я снова думал о капитане, о Блодове, о Морозовой. И о чем бы я ни думал, в памяти возникал портрет Иннокентия X работы Ве-ласкеса. Почему-то и Борджиа, и Никон, и Юлий II мне показались похожими на Иннокентия X.

Не выходило из памяти и жесткое лицо капитана. Точь-в-точь взгляд Иннокентия. Ничего себе, меня решил обвинить в убийстве. Так иуснул я с горькими мыслями о будущих подозрениях.