– Попадись он мне тогда, когда Лебедь по их с Елкиным наущению Хасавюрт подписал, я бы обоймы из Стечкина не пожалел!

– На Пашку?

– И на Пашку твоего в первую очередь.

– А почему "моего"?

– А не ты ли ему после вечера старшеклассников на восьмое марта фэйс чистил?

– Ну а почему ему в первую очередь, а не Лебедю или Елкину?

– А потому что эта сука – наш одноклассник… Наш он… А знаешь, как мы еще в училище, если среди своих гадина заводилась?

А потом к ним на лестницу вдруг выкатились провожающие.

Провожали – Пашку, разумеется.

Ну не может же правительственное лицо целый вечер бездарно загубить на убогих одноклассников!

– Пашенька, ну посидел бы еще!

– Пашка, ну когда мы тебя еще увидим!

– Пашка!

А на нижней площадке уже двое телохранителей – топтунов – с радиолами – воки-токи, да с береттами под мышками черных плащей.

– Всем привет. Всех целую, девочки…

А на Худякова посмотрел.

Индивидуально посмотрел.

Удостоил…

– Ну че, все дуешься на меня, ебельдос?

– А почему ебельдос, – машинально переспросил Худяков, ничего умнее не придумав, как униженно вступить в дурацкий разговор на его на Пашкиных условиях.

– А потому ебельдос, что мы так в девяносто первом демократов называли – от слов Ельцин и Белый дом.

– А разве я демократ?

– А разве нет?

Худякову стало стыдно оттого, что он разговаривал с ним. И что ВСЕ это видели.

А Пашка уже сбегал вниз, прикрываемый сзади – широкой спиной двухметрового телохранителя…

Потом Худяков напился.

Намешал, как в детстве – вина с водкой, пива с шампанским…

И Верка Золотовская намекала, прижимаясь субтильными своими грудками. Мол, поехали ко мне…

А Худяков поехал к Витьке Глагоеву.

У него – двухкомнатная в районе Киндяковки. На троих с папой и мамой. И может от того, чтобы как то сыну дать подышать свободой, они каждую весну – едва апрель на дворе – уезжали в Инзу, где на пенсии купили себе дом деревенский совсем по дешевке. И жили там до самых ноябрьских морозов. Так что – Володьке еще ничего – в жилищном смысле. Другим ветеранам еще хуже приходилось.

– Гляди, чего покажу…

Худяков осторожно прикоснулся к виданному разве что только в телевизионных сериалах.

– Настоящая снайперская?

– СВД… Армейская.

– А через это ночью тоже видать?

– Можно и ночной прицел, если понадобится…

– И не боишься?

– А я после второй Чеченской ничего не боюсь.

Пили сидя на кухне. Чего взад-вперед тарелки да стаканы таскать!

Володя все так и курил, смешно пряча сигарету в рукав.

– А ты ему Олю простил?

Худяков молчал…

Спросил бы кто другой – онбы в морду…

Но это был не кто-то другой, а школьный друг. Их с Лешкой Старцевым друг.

– А зачем тебе винтовка?

– А зачем тебе бабушка такие большие зубы?

Молчали, курили, наливали и глотали противную водку.

– А знаешь, куда он поехал?

– Пашка? Известно куда – у него родители на Минаева в большом доме на Венце живут. Знаешь?

– А долго он у них там пробудет?

– Да уж до утра понедельника, наверное. Они же теперь поездом не ездят – время – деньги – они самолетом бизнес-классом до Москвы летают…

Володя все курил и молчал…

А на стенке фотокарточка…

Он, Лешка Старцев и две девушки возле старого дуба. Молодые, пьяные совсем. …

Это было уже вечером следующего дня, когда Старцев у себя дома валялся на диване, смотрел проклятый телевизор.

– Сегодня утром в Ульяновске убит заместитель Центробанка России – Павел Витальевич Митрофанов. Он был застрелен снайпером с крыши напротив дома своих родителей, где проводил нынешний уикенд. По заявлению вице-премьера правительства министра финансов Пудрина – это убийство носит исключительно политический характер и связано с той реформаторской деятельностью, которой себя полностью посвятил видный экономист и государственный деятель – Павел Митрофанов.

Председатель депутатской фракции правых реформаторов в Государственной Думе – Борис Имцов назвал это убийство посягательством на самое дорогое что у нас всех есть – на главное завоевание наших реформ – на демократию и свободу.

– Нас не запугаешь. Мы станем еще крепче, теснее сплотившись в борьбе с теми силами, что тормозят движение свободной России в Европу и в рыночную экономику…

Старцев стоял перед телевизором и думал, – неужто Ходжахмет?.

Он не простил ему Ольку.

Нет, не простил.