Потом они лежали молча, Варя грызла яблоко. И что за мысли бродили у нее в голове сейчас, только один бог знает. Машков почувствовал, что слишком много выпил. Варя крикнула что-то гортанно. Пришел цыганский мальчонка – живописный такой постреленок, принес нужный сосуд. Сверкнул белыми зубами и скрылся. Варя что-то еще ему сказала на своем языке.

Потом она смотрела, как Машков мочится, заложив за голову руки. Смотрела, заложив руки за голову. И никакого смущения.

– Хоть бы отвернулась! – сказал он.

– Ой, а ты боишься, что сглажу тебя. Невстаниху напущу?!

Варя повернулась к нему спиной, выставив тяжелый зад. Варя была хорошо сложена, Машков любовался ею при свете свечей. Тени ложились по-тициановски изысканно на ее ягодицы.

Машков поднял сапог и запустил им наугад в темноту за дверями.

– Брысь!

Мальчонка охнул и затопал быстро прочь.

Варя уже перестала смеяться,

Зато смех звучал в другом конце комнаты. Смех и звон монет. И бубен.

Машков подошел к дверям, по дороге едва не споткнувшись о собственный сапог. Тот, которым бросил в цыганенка.

– Черт побери!

Он вышел назад в комнату к Забродскому. По полу ползала голая Земфира – та, что еще недавно ублажала его. Теперь Забродский бросал ей монеты и наблюдал за тем, как Земфира собирает их на четвереньках, выставив кверху круглый задик.

– Цыпа, цыпа!

Машков покачал головой. Подобные вещи ему не могли понравиться. Забродский, однако, вскоре прекратил забавляться. Наверное, монеты кончились, подумал Машков.

Девушка на полу улыбнулась ему.

Забродского теперь развлекала ее товарка – тоже нагая, с обвислой грудью, но видимо сноровистая, поскольку привередливый обычно Забродский не выказывал никакого неудовольствия. Проворная девица старалась вовсю, не обращая внимания на Машкова. Липкий фонтанчик ударил едва ей не в лицо. Цыганка рассмеялась, смех ее прозвучал хрипло.

Бестии, сраму не имут, подумал Машков и прошел мимо них к столу. Поискал среди бутылок не початую.

– Что ты мрачен так, Машков! Туча прямо, а не человек. С таким лицом в монастырь только!

И засмеялся. Девушка рядом с ним, засмеялась тоже.

– Принеси и мне вина, товарищ! – попросил Забродский, протягивая руку в драматическом жесте.

– Не принесу, не проси! – сказал Машков, поворачиваясь к нему.

Земфира сопела у его ног, отыскивая закатившуюся монету.

– Смотри, смотри! – показал на нее пальцем Забродский. – Она тебя любит, Машков!..

Так почему же ты не хочешь сделать одолжение старому товарищу?! Представь, к примеру, что я ранен в сражении и не могу встать!

Да потому не хочу, что гусь свинье не товарищ, подумал про себя Машков, но вслух говорить не стал.

– Если бы ты был ранен, – сказал он, – это было бы совсем другое дело!

– Эх, Машков! – огорчено сказал Забродский. – Истинно говорю тебе – есть в тебе нечто поповское!

Сбоку в глубине дома, что-то разбилось. Все тот же мальчишка пробежал через комнату – побежал собирать осколки. Здесь, повсюду в темноте все еще сплетались тела, пахло табаком и вином, и еще стоял особенный аромат разврата, круживший голову.

Варя по-прежнему возлежала на постели – ожидала его, едва прикрыв бедра простыней. Сама того, не зная, приняла позу Данаи. Цыганская Даная, а Машков, выходит, цыганский Зевс.

Грызла яблоко, глядя на него выжидающе. Была у нее какая-то власть. Смешно, думал он глядя на нее – какая у нее может быть власть. В колдовство цыганское он не верил, басни все, глупости. Если чем и приворожила она его, то телом своим, да умелыми ласками. И еще голосом, голос у нее был удивительный. Даже простое слово превращал он во что-то чарующее. От этого голоса кровь приливала к вискам, и хотелось обнять ее, почувствовать биение ее сердца. А иногда казалось, что и сердца у нее нет.

Губы ее пахли яблоком, вино которое он ей принес, расплескалось, пока они целовались. Варя пискнула – струйки потекли по голому телу. Машков стиснул ее левую грудь в руке, и приник с поцелуем к торчащему соску. Девушка запрокинула голову, разглядывая потолок. Руки Машкова переместились на ее ягодицы, он прижал ее тело к себе, продолжая покрывать поцелуями ее плечи и шею. Варя довольно замурлыкала, словно кошка, пригревшаяся на коленях у хозяина.

Спустя минуту цыганка оседлала его. Ведьма, подумал Машков – все их племя такое, привораживать умеет. И что это за танец она устраивала на нем? Честно слово, он лучше всех прочих. Машков держал руки на ее бедрах. Бедра поднимались и опускались. Быстрее, быстрее.

Волосы спадали ей на лицо. Варя не притворялась – лицо ее излучало неприкрытое наслаждение. Язычница, подумал про себя Машков, глядя на нее. Все они язычники и тут душу немудрено оставить. Варя приподнялась, изогнулась совсем неграциозно.

Он закрыл глаза, чувствуя ее пальцы там, внизу. Жемчужные капли брызнули на ее темный лобок, на смуглый живот, на грудь.

Машков не открывал глаз.

– Исцели меня, – шептал он вдруг просительно.

– Я не лекарь, – сказала она, – тебе к знахарке нужно, милый ты мой!