– Я не знала, что ты так легко сдаешься, – сказала она. Голос улыбался. И Зверь невольно улыбнулся в ответ. Знать, что она есть. Слышать ее… Она присела на край постели. Видеть ее…

– Ты изменилась.

– Ты тоже. Время идет, а я всего на месяц младше. Забыл?

– Нет. Но я убил тебя.

– Экий ты, право, неделикатный. – Она рассмеялась. – Нет, чтобы как-нибудь помягче. Ну там: «ты умерла», например.

Ничего смешного в поправке Зверь не видел. Но снова не сдержал улыбки. Только потому, что улыбалась она.

– Я не могла не измениться, Олежка. Ты же сам заставлял меня взрослеть. Не забывал ни на секунду. Ты сам представлял, какой я стала бы в пятнадцать лет. И в шестнадцать… Помнишь, на шестнадцатилетие ты в первый раз изменил мою прическу?

– У тебя была коса.

– Да. Как я мечтала от нее избавиться! – Она тряхнула головой, черные волосы разлетелись облаком. – Родители не разрешали. А ты… несколько штрихов карандашом, и готово. Я всегда говорила, что у тебя есть вкус. Во всяком случае, все твои идеи мне нравились. И платья. – Она соблазнительно выгнулась, выставив грудь, глянула искоса. – У меня гардероб больше, чем у любой живой женщины. Ты мог бы стать художником. Или дизайнером.

– Или музыкантом. Или программистом. Или пилотом. Или… да кем угодно! – Зверь поморщился. – Я стал убийцей и начал с тебя.

– Не жалеешь?

– О чем? О твоей смерти? Ты сама знаешь, что «жалеть» – очень мягко сказано. Обо всех других смертях – нет. Ты меня исповедовать пришла?

– Эх, Олег-Олежка, – укоризненно сказала она. – А имя мое тебе даже мысленно произнести страшно?

– Мне не страшно. Я просто не помню, как это делается.

– У-у, – Маринка издевательски сморщила нос. – Убийца, – протянула грозно. – Ты свое-то имя когда в последний раз вспоминал?

– Меня зовут Зверь.

– Это ты магистру рассказывай, как тебя зовут. Называют, я бы сказала. Зверь… – Маринка осторожно погладила его по волосам. Скользнула пальцами по лицу. – Страшный Зверь. Ты, чем двери ломать, лучше бы побрился. Что, сил нет? Вот то-то же.

Она смеялась, а Зверь тихо таял под ее прикосновениями. Расплывался пластилином на солнышке. Маринка не бред. Бредом был огненный тоннель. А она – настоящая.

Она была только голосом, когда он сгорал вместе со своим домом. Одним только голосом, который заставил встать и идти. Последней жизнью в резерве, остатками сил, которых хватило на то, чтобы спастись.

Сейчас она здесь вся. Ее голос. Ее тело. Ее руки, теплые, тонкие…

– Ну что, будем умирать? – поинтересовалась Маринка, слегка щелкнув Зверя по носу.

– Будем, – с готовностью согласился он. – А надо?

– Мне – нет. Если ты умрешь, это будет пострашнее, чем со мной получилось.

– А как получилось с тобой? – он поймал ее руку. – Почему ты… ну…

– Ты ведь меня убил, – фыркнула она. – Что, не нравится? А нечего было! – И посерьезнела, глядя сверху вниз. – Ты меня и вправду убил, Олег, но не отпустил, понимаешь?

Он молча покачал головой.

– Посмертный дар такая странная вещь, – задумчиво произнесла Маринка, – особенно самый первый посмертный дар. Ты ведь не хотел убивать меня. Ты не хотел. Но проснулся тот, кого ты называешь «Зверь».

– Удобное оправдание.

– Не перебивай меня. Почему ты не убиваешь детей?

– Смысла нет. В них сила… рассеяна… – Зверь виновато шевельнул плечом. – Не знаю, как объяснить. Слов таких нет.

– И слава богу, – вздохнула Маринка. – Если бы еще и слова такие нашлись… Сила в детях похожа на облако, да? Она вроде и есть, а взять почти нечего. Это потому, что ребенок еще не созрел. Не нашел себя. И со мной получилось так же. Я в тринадцать лет была по большому счету ничем.

– Нет.

– Конечно, нет. – Ласковая улыбка. – Для тебя. Для тебя, Олежка, во мне воплощалась немалая часть мира. Ты себе этого мира без меня не представлял. Я сама не знала тогда, кто я, зачем, для чего. А ты знал, что я для тебя. И не дал мне уйти. Так что, пока ты живешь, я живу тоже. Не спрашивай, где. Я и сама не знаю. Но, как видишь, живу, меняюсь, взрослею. Умнею, может быть? Я стала умнее?

– Ты стала ехидней.

– И это я слышу вместо искреннего раскаяния от человека, который меня буквально разрезал живьем на кусочки… – Она вдруг осеклась, прикусила губу. – Извини.

– Ты первая жертва, которая передо мной извиняется, – хмыкнул Зверь.

– Правда, Олег, извини. На самом деле я мертвая и на жизнь смотрю немного по-своему. То, как ты убил меня, не имеет значения. И даже то, что ты убил, не важно. Я не знаю, кем бы стала. Но то, что есть сейчас, мне нравится. Боюсь, остальные твои… как ты говоришь, жертвы, не могут сказать того же самого. Но со мной получилось то, что получилось. Хотя ты, конечно, предпочел бы некую призрачно-идеальную женщину, да? Вместо вполне живой ехидны?