– Ула полезна, – спокойно возразил Зверь, – мы без нее пропали бы.

– Только не ты.

– И я тоже.

– Ладно, – Маринка вздохнула, – тебе давно пора было обзавестись постоянной женщиной, а то рефлекс вырабатывается: отымел – убил. В общем, эта твоя рыжая – тоже показатель.

– И что она показывает? – улыбнулся Зверь.

– То, что ты меняешься. Снова становишься человеком

– Да?

– Да. Я помню, каким ты был раньше. Лучше, чем ты сам, помню. Магистр разобрал твою душу и собрал заново, но он использовал при сборке старые детали. Он научил тебя жить в мире с собой, однако здесь этот мир стал очень уж напряженным. Только не ври, что не заметил. Ты с некоторых пор постоянно ищешь объяснения своим действиям.

– Я всегда…

– Ты всегда объяснял. Искать объяснений тебе раньше не приходилось. Почему ты взялся лечить, если раньше калечил?

– Я просто смог это сделать.

– Это не ответ. Но потом, когда ты понял, что не рассчитал силы, зачем было возвращаться в лагерь?

– А куда же мне было податься?

– Слушай, Олег! – укоризненно произнесла она. – Я понимаю, что у тебя уже сил не было на убийство. Один против пятерых ты бы не справился. Но даже я знаю, что из пулемета можно стрелять. У тебя на «Мурене» их два…

– Один. И одна скорострельная пушка.

– Да какая разница? Ты мог перебить их всех с воздуха. Ну что бы они сделали с тобой, когда ты в небе?

Зверь закрыл глаза и с полминуты лежал молча. Потом озадаченно хмыкнул:

– Смеяться будешь. Об этом я не подумал.

– Во-от, – Маринка наставительно подняла палец. – А ведь даже у твоего Гота в голове не уложится, что Зверь. – и вдруг не подумал. Хотя он к тебе относится почти как к человеку. Ты себе что сказал? Четверо лучше, чем один. Глупо спасать четверых, чтобы убить потом куда больше. Вспомни себя год назад. В Екатеринбурге ты убивал, не считая. А о том, чтобы спасать, речи не шло.

– Просто не было необходимости.

– Конечно. У тебя все всегда просто. Есть необходимость. Нет необходимости. Только знаешь, Олежка, этой простоты ненадолго хватит. Ты уже сделал то, чего объяснить не сможешь, если не поверишь в то, что в тебе снова человек просыпается.

– Не поверю.

– Тогда зачем ты сломал дверь?

– Чего?! – Зверь вытаращился на призрачную девушку с неподдельным изумлением. – По-твоему, это я сломал дверь? Да у меня раздвоение личности случилось, предсмертный психоз, мать его…

– Все верно. Ты хотел жить. Так хотел, что даже с замком сумел договориться, хотя, по твоим собственным представлениям – он нечто совершенно безмозглое.

– Я его действительно уговорил?

– Так ты не помнишь? – Маринка всплеснула руками. – Вот до чего дошло! Сам от себя защищаешься. Уговорил, Олег, действительно уговорил. И когда оставалось только дверь открыть… Подумай, ты справился с замком и вдруг забыл, в какую сторону двигается дверной щит. Разве так бывает?

– Но дверь-то сломана.

– Олежка, хороший мой, чего ты боишься? Что страшного в том, что ты не захотел убивать?

– Хватит! – рявкнул Зверь, поднимаясь рывком. Стиснул ее тонкие запястья, заглянул в лицо, в глаза. – Ты, девочка, дурочка, придумываешь себе сказки. Как все они. Не надо этого делать. Тебе не надо. Ты другая. Мертвая. Моя… – он замолчал, разжал пальцы. Опустил голову, но взгляда не отвел, смотрел исподлобья. – Я буду для тебя, кем ты захочешь. Монстром, человеком, псом бешеным, собакой у ног… кем пожелаешь. Ты только скажи. Но их я убивал, потому что хотел убивать. И не убил, потому что не смог. Времени не осталось совсем. Если бы я мог выйти отсюда, я не остановился бы.

Темно-карие глаза смотрели на него… с жалостью. Наверное, это и называется у людей «жалость». Но на донышках зрачков плескался-искрился гнев:

– Какой ты все-таки… так и не смог научиться любить, да? Это очень удобно, наверное, помнить всегда одну и ту же женщину. Мертвую. Помнить ее, как живую. Вести за собой. Не отпускать. Удерживать. И не нужно ничего нового. Зачем? Так хорошо, когда женщина ничего не требует, когда ее не видно и не слышно, когда ее и нет вовсе. Тебя не только магистр убивал. Ты сам себя убил. Почти убил. А сейчас боишься стать живым. Не человек. Зверь. Зверем быть легче. Если бы ты мог выйти, ты начал бы убивать. Верю. В это я верю. Но зачем, в таком случае, ты сдал Готу оружие?

Сидеть было трудно. Стены поплыли по Kpvry, голова стала тяжелой, и слова проходили мимо сознания, только голос ее звенел, голос он слышал…

– … может быть, ты поймешь потом. – Это она произнесла почти шепотом. Зверь осознавал медленно, что он снова лежит. И потолок качается. – Время, Олег. Вышло время. Вспоминай. Вспоминай всех, если хочешь жить. Ты не истратил все. Что-то осталось. Капли, крохи, пыль, но убил ты многих, их должно хватить. Вспоминай все, Олежка, все поминутно. Каждое мгновение их смерти, каждую каплю их жизни. Вспоминай. Я помогу тебе.