– Но и оставлять его здесь тоже нельзя. Сергей не может вечно его скрывать у себя, он сказал, что и меня, и Леню по-прежнему ищут… Что же ты предлагаешь?

– Поспать тебе перед баней, – буркнул Федор, отворачиваясь.

Леонид послушно закрыл глаза и почувствовал, как его веки вдруг налились липкой, как мед, дремой.

«Все будет хорошо!» – была его последняя мысль перед погружением в глубокий сон.

Он, наверное, мог так проспать до позднего вечера, но Федор растолкал его часа через три.

– Вставай, Лёньша, пора в баню! Есения уже помылась, – сказал он, тряся Леонида за плечо.

Леонид открыл глаза и огляделся. За столом сидела румяная Есения, на голове которой тюрбаном было завязано полотенце, и пила чай с медом.

– С добрым утром! – насмешливо поздоровалась она. – Ну ты и соня, Федор тебя добудиться не мог!

– Как ты себя чувствуешь? – спросил ее Леонид, садясь на печке.

– Ничего, спасибо…

– Давай, давай, не рассиживайся, а то баня выстудится, – поторопил Леонида Федор.

Кряхтя спустившись с печки, Леонид размял мышцы. На печи спать было тепло, но жестковато.

В бане Федор преподал ему урок правильного мытья. Сначала он хорошенько пропарил его, а потом, выведя в обмывочную, разложил на лавке. Обмотав каждый палец бинтом, он густо натер мылом эту своеобразную перчатку и прошелся ею по телу Леонида, одновременно намыливая его и разминая каждую мышцу. Вскоре Леонид лежал в белом коконе из шипящих и лопающихся пузырьков и, прикрыв глаза, прислушивался к своим ощущениям. Пена, постепенно сползая с тела, обнажала кожу, ставшую вдруг очень чувствительной, и Леониду казалось, что он как бы вылупляется на белый свет из какой-то, окружавшей его последнее время, тесной скорлупы.

«Вот оно что значит, когда люди говорят, что заново родились после бани!» – понял он, поднимая свою новорожденную руку. Рука была легкой, почти невесомой и какой-то прозрачной, не в смысле того, что просвечивала, а было ощущение, что она состоит из мелких дырочек, сквозь которые свободно гулял прохладный освежающий ветерок.

Потом Федор щедро облил его из деревянной бадейки горячей водой, смывая пену с тела, и вновь повел в парилку.

Березовый веник, которым он его парил, был густым и душистым. Потряхивая им над лежащим на полкe Леонидом, чтобы подогнать побольше пара к его телу, Федор то ли что-то нашептывал нараспев, то ли, действительно, напевал какую-то песню. Перед глазами у Леонида вдруг все поплыло, стены бани куда-то ушли, а над ним во всю ширь распахнулось черное ночное небо с колючим светом зимних звезд.

«Красота-то какая! Лепота-а-а… – грудь Леонида затопило восторгом, а мысли его потекли медленно и тягуче в ставшей гулкой голове. – Как же это возможно? Я же лежу в бане… Куда делась крыша? И почему мне не холодно?…»

Ему казалось, что он поднимается над баней, и уже видит под собой прогалину среди леса, на краю которой приютился хутор Григория Тарасовича и белело заледеневшее озеро. Сначала он даже испугался, что его унесет куда-то туда, откуда нет возврата, но чем выше он поднимался, тем радостнее становилось у него на душе. Хор, который до этого состоял из разных оттенков голоса одного Федора, вдруг дополнился женскими высокими подголосками, вызывая трепет в душе своим ангельским звучанием. Запели дудки, зазвучали цимбалы, а вот уже и чей-то невидимый барабан начал отбивать ритмичную дробь, напоминающую стук человеческого сердца. С каждым его ударом Леонид все больше отрывался от земли, уносясь в черную бездонную высь. Ему уже не хотелось возвращаться обратно, он готов был бесконечно воспарять все выше и выше. Но неожиданно что-то привлекло его внимание – далеко-далеко внизу вдруг засияли огоньки, разбросанные по огромному темному пространству, словно светлячки на широком лугу. Они разгорались, выпуская из себя тонкие лучики, которые тянулись друг к другу. Наблюдая за ними, Леонид отстраненно подумал, что ткань, ткущаяся из этих переплетающихся лучей, очень похожа на млечный путь. И тут же вспомнил маму.

«Мама, как ты там?» – эта мысль сдернула его с небес и, он полетел вниз, набирая скорость, к несущимся навстречу ему лучам.

«Это души тех, кому я нужен, – вдруг понял Леонид и поразился: – Как же их много!»

И в этот миг осознания все, кроме этого потока света, померкло. Многоголосый хор резко смолк, словно его оборвали, и наступила всеобъемлющая тишина.

«Приземления» Леонид не почувствовал, только ощутил, как световой поток достиг его лица, обдав обжигающей волной, от чего он сразу же ослеп, но его слепота была не черной, а девственно белой. На ней не было ни одного темного пятнышка, за которое можно было бы зацепиться сознанием.

Очнулся Леонид в проруби, куда его бережно опустил принесший туда Федор. В первый момент Леониду показалось, что его положили в кипяток. Он выскочил из проруби, в буквальном смысле, как ошпаренный и, судорожно стряхивая с себя ледяную воду, побежал обратно в баню, оскальзываясь на таявшем под босыми ногами снегу.

Вслед ему несся смех Федора.

Вскочив в баню, Леонид сунулся к бочке с горячей водой и, зачерпывая из нее ковшиком, начал быстро обливать себя, пытаясь согреть тело, исходившее иголками, но этого было мало. Тогда он бросился в парилку и, забравшись на самый высокий полок, растянулся на нем, обмахиваясь веником, где, наконец, почувствовал жаркие объятия пара.

«Воспаление легких можно подхватить после этакой бани!» – думал он, но тело его пело, наполненное непривычной силой и бодростью.

Вернулся Федор и, зайдя в парилку, шутя стряхнул с себя несколько холодных капель на Леонида.

– Заморозишь, черт, хватит мне уже твоей проруби! – воскликнул тот, загораживаясь веником, как щитом.

– Ничего с тобой не станется, только здоровей будешь! – ухмыльнулся Федор. – А в прорубь тебя нужно было окунуть, больно далеко ты улетел…

– Откуда ты знаешь? – насторожился Леонид, считавший, что о его видениях никто, кроме него самого, знать не мог.