Стук сразу же повторился. Стучавший успокаивал: тук-тук, ну и что такого, тук-тук, да – стучат в вашу дверь. Лида делала знаки: не-от-кры-вай. Руки ее бешено метались: не надо.

В войну в гости не ходили. Но не открывать было нельзя. Если это грабители (солдаты) – они решат, что дома никого нет, и… ну зачем огорчать грабителей… Пошел на цыпочках, ругая про себя каждый ползущий из-под подошвы скрип. Дверь гладкая, твердая… И снова стук.

– Кто?

– Это я, Бадри.

Отлегло. Лида шумно вздохнула.

С Бадри Ломишвили мы познакомились не так давно, в хоздворе бывшего Управления КГБ.

Я зашел туда к Славе Рихтеру, мотористу. (Конечно, вряд ли Славу, тучного, сочного, с паровозной одышкой, в нормальное время можно было бы впихнуть в одно-единственное слово после запятой – мол, Слава, моторист. Но война всегда оставляет вам лишь одно измерение: свой, чужой, солдат, мирный, раненый, убитый.) А так… до войны он увлекался скутерами, здорово гонял и, главное, собрал своими руками не один мотор. Сейчас этот навык и сделал его мотористом в хоздворе Управления КГБ (теперь там обслуживались военные). В этот день я принес Славе кое-какие запчасти: дверь, которую так и не успел поставить, тормозные шланги, свечи, карбюратор и всякую мелочь, которую сейчас невозможно было достать, а ему все это позволило бы хоть что-то заработать. У меня же к нему был свой вопрос – тот самый вопрос, в том или ином виде донимавший каждого, решившего уехать с войны: как бы, кому бы продать… в моем случае речь шла об автомобиле. Свою белую “пятерочку” с “троечным” движком я умудрялся прятать уже десять месяцев в соседском палисаднике за стеной виноградных зарослей. Я его спросил, знает ли он кого, кто мог бы отогнать машину в Сочи или в Тбилиси. Он сказал, что знает ребят, которые этим занимаются, они берут за это 200 тысяч. Таких денег у меня быть не могло. Тогда Слава сказал, что сейчас за мою машину больше 500 тысяч никто не даст, а эти самые ребята могут купить ее за такую цену, но вычтут 200 тысяч за перегон. Я ответил, что лучше задаром сожгу ее во дворе. Вот тогда-то он и окликнул по имени проходившего мимо офицера, а мне успел шепнуть, что ему можно доверять…

Бадри согласился взять мою “пятерку” за $500. Я был доволен. На эти деньги мы могли некоторое время продержаться на плаву там, в России.

Я так и говорил ему во время нашей встречи у меня дома – мол, едем в чисто поле, в пустоту едем, а в пустоте деньги необходимы. Он соглашался и насчет пустоты, и насчет денег.

– Вот только перетащим в Тбилиси к родственникам какой-никакой скарб и…

И Бадри пообещал отвезти меня в аэропорт и посадить в самолет на Тбилиси, если я достану канистру бензина. (Целых 100 литров – мечта любого мародера – стояли в туалете.)

Тот день настал. Он приехал за мной на оглушительном “горбыле”. Мы кое-как примостили упакованную в коробку швейную машинку на крышу “запорожца”… “Как хочешь, – сказала Лида, – а швейную машинку мы возьмем. Возможности покупать одежду у нас, видимо, не будет… буду шить”. Второй короб “ценностей” – на заднее сиденье – поехали!

У ворот перед летным полем стояли двое солдат. Оба в солнцезащитных очках, с автоматами, с неподвижными лицами… знаковый облик. Бадри махнул им приветственно (видимо, его здесь знали). Они откатили ворота в сторону и пропустили нас на территорию аэропорта. Бадри высадил меня в тени от двух высоких пальм, росших по ту сторону забора, и уехал. Был конец июня, тень была весьма кстати. Пальмы как ни в чем не бывало перебирали вверху ветвями с этим характерным истомным звуком – зачатком то ли стука, то ли шороха.

Он вернулся через час. Из его “горбыля” вылезли две изящные, по линейке вычерченные старушки в черном. (Все пребывало по два вокруг меня: солдаты, пальмы, старушки.) Они остались, прямые, неподвижные, фибровый чемодан аскетически торчал возле них из земли, а Бадри снова исчез, на этот раз пешком.

Вскоре он привел упитанного майора. Оказалось, что я и старушки – вместе. Бадри сказал, что – вот, этот майор посадит нас в самолет, а у него сейчас срочные дела – он и вправду выглядел потерянно, – сказал, чтобы мы не волновались, и упал в свой “запорожец”. “Запорожец” отгрохотал и скрылся. А майор пощурился задумчиво в июльское марево и скоро ушел, сказав, что вернется, когда прилетит самолет.

Старушки остались со мной.

Перед нами тем временем разворачивалось, вскипало действо. На летное поле подъезжали “икарусы” и выгружали солдат, которых было уже под две сотни и которые возбужденно теснились возле комендатуры. Зрелище напоминало роящихся пчел. Голоса звучали раздраженно. Интонации иногда были явственно угрожающими. Мои старушки с интересом вслушивались и покачивали головами.

Прошло еще около часа. Над морем делал разворот “Ту-154”. Вот он зашел на посадку, коснулся полосы и, взвыв, стал терять скорость. Подрулил к зданию аэропорта, оглушил воем моторов и замер невдалеке от нас. Замер и военный рой, но ненадолго… Сначала из-за угла вывалился трап, звуком движка стронул тишину и лениво потащился к самолету. В пятнистом хаосе что-то сработало, двинулось, оформилось, и из толпы вышла группа солдат во главе с офицером. Они решительно направились к трапу и стали на нем двумя цепочками с обеих сторон. Предохранители отщелкнули… все было всерьез.

Становилось очевидно, что события развиваются нештатно. Ведь вначале должны были грузить раненых. Но раненых видно не было. Солдаты бросились к самолету. Сделалась невообразимая суматоха, давка, обычная “гражданская” давка. Ни Бадри, ни обещанного майора, а посадка шла уже полным ходом, я бы даже сказал, спешным порядком, сильно напоминавшим абордаж. Мне стало ясно, что, если я не вклинюсь в этот солдатский поток, то минут через пять в самолет уже не сядешь – просто потому, что он будет набит битком. Нашпигован. Закупорен…

В гражданской одежде, со славянским лицом, не зная ни слова по-грузински… А! была не была!

Я попрощался мысленно со старушками, подхватил багаж и двинулся по бетонке. Уже возле самолета я увидел Юру, с которым когда-то работал в СФТИ. Он был в камуфляже: тогда многие так ходили по городу, так было безопаснее. По глазам его я понял: и он тоже… Я всучил Юре швейную машинку, прямо на картонной коробке написал телефон в Тбилиси и адрес: Плеханова, 50, – и попросил занести ее в самолет.