Латышев посмотрел на Веронику и усмехнулся. Ее лицо, лишенное косметики показалось ему очень простым и совершенно не красивым.

Наши девчонки, подумал он, имея в виду своих сверстниц - тех, из его молодости - грим и тушь накладывали не так обильно, как их нынешние соплеменницы. Кое-кто и вовсе обходился без какой-либо косметики.

Кто-то потому, что родители запрещали, кто-то, потому, что денег просто-напросто не было. Но были они, наши девчонки даже без косметики намного красивее нынешних в пух и прах размалеванных див.

Нет, вполне объективно… Никита вспомнил Касатку. Какой она была!

Незаметной, но… прекрасной. Стоило только в ее глаза заглянуть…

–  Со зла. Верю, - вздохнув, сказал Латышев.
– Пошутила, тоже верю. И что обидеть не хотела… Но ты угадала, Вера. Не стоит.
–

Он развел руками: - Ну, не стоит.

Вероника даже не отреагировала на то, что он назвал ее Верой, а не Никой, на чем она всегда настаивала.

–  Но есть же медицина! Есть всякие препараты…

–  Они мне не помогут.

–  Но почему?!! Ведь было же все у нас просто великолепно… А, ты мне врешь, - догадалась она.

–  Нет, не вру. И вру и не вру. Видишь ли…, я не просто не хочу женщину. Я тебя не хочу. Прости, это, наверное, жестоко…

–  Все понятно. У тебя теперь другая соска! Кто она? Я ее знаю?

Моя подружка Анжелика, наверное?.. Я подозревала, что ты к ней неровно дышишь. Сука! Она всегда перед тобой задом крутила и титьки свои напоказ выставляла. Сисястых любишь? Кобель! Мне говорили про тебя, что ты кобелина, каких поискать. А я думала…

–  Уймись, Вера…

Ника!
– она вдруг услышала, что Никита снова назвал ее нелюбимым именем.
– Я тебе сто раз говорила: я - Ника! А как ты, интересно,

Анжелику называешь? Анжелой? Или Анной? Ты же любитель старомодных имен!

–  Уймись, Ника. Нет у меня ничего с твоей… подругой. И не будет. У меня вообще сейчас никого нет.

–  Правда? Кроме меня никого?
– в глазах девушки блеснула искорка надежды.

–  Никого. Но и тебя нет.

–  А может… Скоро ведь Новый год. Через неделю…

–  Через четыре дня, - уточнил Латышев.

–  Неважно. У нас есть еще время. Давай, поедем к теплому морю.

Давай, встретим его в Таиланде! Или в ГОА слетаем? Или на Маврикий?

Мне родители предлагают купить путевку. А мы купим две и поедем вместе…

–  Нет…, Ника. Не поедем мы с тобой никуда. Я не хочу никуда ехать.

–  Тогда давай здесь. Давай никуда не поедем. Встретим Новый год в этой квартире. Вдвоем. А, Никит?..

"Любит она меня, что ли", - подумал Латышев. Хотел спросить, но не спросил. Надо расставаться с девочкой. Без слов, без ее признаний. Просто выгнать. Пусть будет жестоко, но как поступить иначе? Видеть и слышать Веронику он больше не желал.

Он отрицательно покачал головой. Вероника наклонилась, заглянула в его глаза и увидела там… безразличие. И холод.

Она молча сняла и бросила ему под ноги халат, голая пошла одеваться. Он не смотрел ей вслед, но когда Вероника хлопнула входной дверью, закурил и подошел к окну.

Девушка вышла из подъезда и медленно побрела вдоль по ярко освещенной улице. Она шла, низко наклонив голову, смотрела себе под ноги. Наверное, она плакала.

"Жестоко… Я жесток, - подумал Латышев.
– Но разве дело только во мне? Жизнь - вообще жестокая штука. Вера это поймет. Может, уже поняла… Мог ли я поступить иначе? Наверное… Но что делать? Что мне делать, если я… - Он вдруг понял: - Если я люблю другую?.."

Он заходил по комнатам. Курил, стряхивая пепел куда попало, и ходил. Из угла в угол. Останавливался, снова куда-то шел.

"Касатка! Неужели я тебя люблю? Неужели любил всегда, всю жизнь?

Неужели…"

Ему даже страшно стало.

Неужели любовь, в которую он по большому счету никогда и не верил, все-таки существует? Та самая, которая одна и на всю жизнь?

Латышев всегда легко расставался с женщинами. Легко сходился и еще легче расставался. Череда женщин, чехарда прямо… Что они думали, когда он говорил им: "Милая, поиграли в любовь и хватит.

Позанимались сексом и будет, надо менять партнеров, а то скучно станет. Давай расстанемся, пока друг другу не наскучили"? Он так говорил, такие слова или похожие, а женщины пожимали плечами и уходили, исчезали из его жизни. Уходили, не оборачиваясь… Горевали они? Кто-то уходил, весело ему подмигнув и чмокнув на прощание в щеку, или еще смешнее - в лоб. Кто-то говорил, махнув рукой: "Да и фиг с тобой!". Кто-то молча уходил… Вспоминали ушедшие его потом, думали о нем? Никогда раньше Латышев не задавал себе таких вопросов.