– Нет, - сказала старшая сестра, устраиваясь к нему на колени и просматривая список.
– Данными о донорах владел только Илья Николаевич.

– Но это неправильно!
– Примус провел свободной рукой маленькую разведку, которая выявила полную благосклонность партнерши.
– Он ведь мог заболеть, под машину попасть! Да мало ли что могло случиться? А у вас там совместимость, резус-факторы, группы крови, верно?

– Все это есть на карточке, - пробормотала Вика, расстегивая халатик.
– Фамилии донора нет. Да, не озирайся ты, Колечка, испуганно, я дверь заперла и Машке сказала, чтобы нас не беспокоили, - щелкнула Примуса по носу и тихонько добавила: - в связи со сложностью выполняемой работы!

Позже, провожая Евграфова к выходу, Вика смешливо глянула ему в глаза.

– Ты уж заглядывай, Коля.

– Ты же сказала, что я в любовники не гожусь?
– удивился Примус.

– Я же не сказала, что ты вообще ни на что не годишься, - хихикнула Вика и на мгновение прижалась к нему боком, жаркость которого ощущалась даже через халат.
– Фиг с ним, сойдет и сухач с коробкой конфет!

Евграфов направил на каждую из женщин задание на производство установки по месту жительства, а сам занялся другими делами.

Ему удалось установить человека, столь нелестно отозвавшегося о Меднике на поминках. Им оказался младший научный сотрудник одной из лабораторий Института физиологии человека Михаил Соломонович Пинхасик. В институте его иногда называли «кружаным» - Пинхасик всегда был полон идей, подчас весьма оригинальных, но не отличался усердием, которое могло бы огранить камень идеи до бриллианта научной гипотезы.

– А что я?
– удивился Михаил Соломонович.
– Разве я такое говорил? Говорил? А где? Не может быть, разве это место для серьезных разговоров? Ах, вы утверждаете, что я все-таки сказал?

Кустистые брови на лбу образовали задумчивый угол.

– То-то мне ваше лицо показалось знакомым, - сказал он Примусу.
– А вы, значит, при этом разговоре присутствовали? Я вас помню, молодой человек, вы еще делали вид, что заняты делом, хотя любой нормальный человек, прежде чем приступить к нему, обязательно расстегнет ширинку. А вы этого не сделали, из чего я заключил, что наш разговор интересует вас куда больше, чем сохранность ваших джинсов. Вы не обижайтесь, молодой человек, на правду грешно обижаться.

Значит, вы говорите, я очень нелестно отозвался о Меднике? Не буду спорить, но вам не кажется, что человек имеет право на собственное мнение? Ах, вы считаете, что для такого мнения нужно иметь какие-то основания? Я вас правильно понял? А у меня были такие основания. Были, и все.

– Так поделитесь, - сказал Примус.
– Ведь человека убили.

– Человека?
– брови взлетели на середину лба.
– Хапугу, молодой человек! И я не уверен, что это убийство надо обязательно раскрывать, ведь могут пострадать хорошие люди!

– И все-таки, - упрямо гнул линию Примус.
– Хотелось бы услышать что-то более конкретное. Вы говорите общие слова, Михаил Соломонович, любого человека можно так обвинить. Виновен, мол, и все дела! Вы ведь ученый, Михаил Соломонович, знаете, что любая теорема требует доказательств.

– Это вы мне говорите?
– брови Пинхасика сошлись над переносицей.
– Мне? Между прочим, молодой человек, то, что я сказал, совсем не теорема. Это аксиома, слышите меня, ак-си-ома! Знаете такое слово? В отличие от теоремы, аксиома не требует доказательств. Но если вам нужны доказательства - извольте! Ваш хваленый Медник опубликовал с Башлачевым серию работ во французском «Вестнике». Между прочим, неплохие работы. А когда Башлачев обратился по поводу гонорара, ему объяснили, что весь гонорар получил Медник. Представляете? Это порядочно? Вот видите, вы со мною соглашаетесь! А история с продажей машины Сомову? Что? Вы не знаете этой истории? Интересно у нас расследуются дела! Медник продал свою старую «десятку» Сомову из административно-хозяйственного отдела. Они оформили все через комиссионный магазин, а когда Сомов стал забирать машину, оказалось, что Медник снял с нее кондиционер, японскую автомагнитолу и разные мелочи, которые делают машину привлекательнее. Я вам прямо сказал - хапуга! Ничего святого нет у человека! Он и из института потому ушел, что за длинным рублем погнался! Не секрет, что институт испытывает определенные финансовые трудности, некоторые направления пришлось временно сократить, а наш Медник уходит! И куда он уходит, разрешите полюбопытствовать? А он в абортарий идет, на передний край капиталистического производства. Два пальца, понимаете ли, в бабу сунул, пятьдесят баксов в кармане. И не говорите мне, что он с директором во взглядах не сошелся. Раньше он с ним прекрасно сходился…

Пинхасик вдруг замолчал. Брови его сошлись в печальный недоумевающий уголок.

– Впрочем, - неловко буркнул он, - вам это будет неинтересно. Вам ведь, молодой человек, убийц надо искать? Вот и ищите, а я вам в этом деле ничем помочь не могу.

– Михаил Соломонович, - ласково сказал Примус.
– А ведь вы его сильно не любите, очень сильно. Так сильно…

– Что готов сам его убить?
– закончил Пинхасик.
– Увольте меня от ваших подозрений. Погодите! Вы официально это говорите? Я ведь и в суд подать могу!

– Избави Бог, Михаил Соломонович, - поднял руки Примус - У меня времени нет по судам ходить. Я это к тому, что вы тоже о покойнике не слишком лицеприятно высказываетесь. Правда, Медник вас в суд уже не потянет.

Любителем латыни оказался сотрудник института Иван Николаевич Ровный.

Надо сказать, что фамилию он свою оправдывал - напоминал круглый ртутно-упругий шарик, полный энергии и стремления куда-то бежать. Он, и сидя на стуле, поминутно шаркал ногами и озирался на дверь. Совсем не под стать поведению у него была речь - тягучая, медлительная, акцентированная, словно Ровный пытался разжевать каждый звук.