И то верно, уже ударили по русским ратникам пушки и пищали, полетели стрелы и камни, полились кипяток и смола. Отступил Передовой полк со стрельцами и казаками за ров, князь Воротынский вернул детей боярских в стан, попросив поторопиться с посошными людишками, поставил казаков и стрельцов перед рвом, чтобы те разили стрелявших со стен, особенно прислугу пушек и тех, у кого рушницы, остальной же рати повелел засыпать землей туры, не ожидая прихода посошников.

К утру с устройством туров было закончено, пушкари с помощью пешцов и посохи принялись затаскивать на них стенобитные орудия, и уже к обеду первые ядра в добрые сотни пудов начали долбить казанскую стену, разносить в щепки ворота.

Увы, прошел день, миновал и второй, третий, а большой пользы от собранных в кулак и почти беспрерывно стрелявших тяжелых орудий не получалось. Двойные многосаженные стены оказались не по зубам даже таким гигантским чудо-пушкам, как Медведь, Троил, Лев, Аспид, Скоропея, ядра которых доходили аж до пояса пушкарям. Стена содрогалась, выламывались из нее бревна, но она продолжала стоять, а вместо раздробленных в щепки ворот выросли высокие тарасы.

Все говорило о том, что пушками пролома в стене не сделаешь, да и ущерба от стрельбы город, почитай, никакой не имел. Нужно что-то придумать более верное либо отказаться от штурма.

Мысль эта все более крепла среди воевод, и тут, словно ей в угоду, налетел ураган, сметая шатры, переворачивая брички, сбивая с ног коней и людей, стаскивая с туров легкие пушки, а когда в помощь ветру подоспел тугоструйный ливень, то и тыны, устроенные в топких местах, полегли на землю. Продукты, зелье для пушек и рушниц промокло, но самый страшный урон ураган нанес кораблям, где тоже хранилось много припасов и зелья для огнестрельных орудий. Мачты ломались словно соломинки, сами корабли, наползая друг на друга, проламывали борта, канаты от закрепленных на берегу якорей рвались, как гнилые бечевки, корабли метало в кипящую воду, доламывало их и уносило вниз по течению – лишь малую часть флота ураган оставил на берегу, но и оставшиеся корабли не избежали значительных поломок. Испортил вихрь с ливнем все мосты и гати, лишив тем самым русскую рать маневра.

Совет воевод, который собрал Иван, настаивал на скорейшем снятии осады, и только единицы противились этому. Расстроившись донельзя, царь вновь позвал ближних своих советчиков и вопросил:

– Что делать? Я не имею никакого желания уходить, не взявши Казани. Уйди я еще раз, басурмане изведут вотчину мою вконец. Хочу слышать еще и ваше слово.

– Для чего ты, государь, Свияжск основал и в Алатыре арсенал устроил? – вопросом на вопрос ответил князь Михаил Воротынский. – Вели корабли чинить, и отправляй в Свияжск и Васильсурск за огнезапасом. Повели новые корабли ладить, а те, что у них есть, сюда слать.

– Еще, мыслю, в Москву проводить гонца, чтобы посохи еще собрали, полушубки, тулупы да валенки бы подвезли. Чтобы, если не осилим до снега, не мерзнуть бы. Год. Два. Три… Сколько нужно, столько и станем стоять, а похороним змея-горыныча ненасытного.

– Пока харч из Свияжска и Васильсурска прибудет, можно продовольствоваться, направив отряды по селам горской стороны. Добром, за серебро, не дадут скот и хлеб, силой брать. Бог простит, – посоветовал боярин Шереметев, и царь даже обрадовался этому совету.

Долго обсуждали они, как победить уныние в рати. Кроме всего прочего посоветовали государю, чтобы повелел он черноризцам доставить сюда святые иконы Живоначальной Троицы, Пресвятой Богоматери и Преподобного Сергия, благословлявшего в лихую годину русское воинство на Мамая, дабы иконы эти силою Божьею победили колдовство басурманское, наславшее разрушительную бурю и вселившее в души православных воинов робость.

– Верные слова. Святые иконы и хоругвь мою с крестом животворящим, бывшем на Дону с великим князем Дмитрием Иоановичем, обнесем крестным ходом вокруг Казани с молитвами Господу Богу нашему, чтобы не отступился бы он от нас, грешных, и даровал бы победу над нехристями, над утеснителями православия.

Не ведали совещавшиеся, как и вся остальная рать, что в это самое время улетела за стену казанскую стрела с отпиской, в которой изменник дал знать хану Едыгару, что рать русская в унынии и готова отступить от Казани, и когда царь с ближними слугами своими вышел из шатра, услышали они, зело удивившись, восторженные крики в осажденном городе, пальбу из рушниц в воздух.

Позже и царь, и вся рать русская узнает имя изменника, чья отписка еще больше распалила казанцев, добавила им безрассудного упрямства, в результате чего пролито было много зряшней крови русских воинов, но особенно казанцев. Царь велит казнить изменника Юрия Булгакова, а Россия проклянет его на веки вечные.

Пока же Казань ликовала, а в стане россиян наступило еще большее уныние, ибо посланные по селам Горной земли продовольственные отряды воротились без провизии и с большими потерями, попав в засады, поставленные Япанчой и Шипа-ком на всех дорогах.

Да, почешешь затылок, прежде чем найдешь выход. Одно остается: огорить полуголодом несколько дней, пока не начнет поступать из-за Волги провиант. Но Бог смилостивился над россиянами: ночью, после диверсионной вылазки от Аталыковых ворот, один из казанских смельчаков в самом начале схватки притворился мертвым, а когда резня утихла и татары, нанеся урон россиянам, улепетнули за ворота, притворник тот, назвавшись мурзой, попросил доставить его к самому царю. Чего ж не доставить, коль скоро просится басурманин? Глядишь, польза какая выйдет из этого.