Иван Васильевич поначалу хотел часть пленников казнить, а часть отпустить с миром, но потом передумал. Повелел до срока держать их под стражей. Ждал царь реакции ногайских ханов на просьбу правителей казанских о помощи. Еще больше засад разослал по дорогам, когда рать воротилась от Арска.

И вот, наконец, послы казанские перехвачены. Отписка ногайцев прочитана. Для всей рати это событие осталось почти неизвестным, а для царя и воевод – радость неописуемая: ногаи не захотели ссоры с Россией, не послали к Казани тумены, даже добровольцев не пустили. Что ж, руки развязаны. Еще раз предложить казанцам не безумствовать, а сдаться, приняв подданство российского государя, и если не внемлют разумному слову – пусть на себя пеняют.

Юный царь всея Руси поступал как муж многоопытный не только в деле ратном, но и в дипломатии. Не велев чинить послам казанским худа, отпустил их в город с ногайской отпиской. Пусть узнают ответ. Возможно, задумаются.

Верно, в ханском дворце не только думу думали, получив неутешительную весть, но и схлестнулись в споре. Едыгар настаивал на том, чтобы покориться царю Ивану, князь же Чепкун Отучев, сеид Кул-Шериф и их сторонники (а их было много) стояли за оборону столицы ханства. Упорствовали неимоверно. А когда им донесли, что многие казанцы намерены покинуть город, иные уже бегут, Чепкун повелел стражникам никого за ворота не выпускать, а к неслухам применять силу, сечь саблями безжалостно. Как отступников от веры. Чуть более трехсот мурз, огланов с семьями и простолюдинов успело выскользнуть из города. С повинной пришли они к царю Ивану Васильевичу и поведали о том споре, какой идет в Ханском дворце. И тогда Иван Васильевич для поддержания духа сторонников сдачи города велел вывести знатных пленников из черемисы, привязать их к столбам, а самых злых противников посадить на колы, чтобы видели со стен, что ждет непокорных, а мурзе Камаю и нескольким огланам, выскользнувшим из Казани, молвить царское слово, дабы образумить упрямцев. Для мурзы даже написали по-татарски обращение царя к казанцам, где он клялся никого пальцем не тронуть, если они прекратят сопротивление, а если не желает кто подданства российского, вольны идти куда пожелают. С имуществом и богатством своим. Без всякого препятствия со стороны воинства русского, воинства христианского. Если же и дальше станут упорствовать в безумстве своем, не спасут их ни высокие стены, ни отчаянная храбрость, ни бог их магометанский. Мурза, однако, сказал не только это. Он всегда был истинным сторонником дружбы с Россией, а теперь и вовсе не представлял иного пути, кроме признания ее могущества. Именно это он и добавил. Под жалостные стенания мучавшихся на кольях и проклинающих татар, которые возбудили их на русского царя, а теперь не хотят протянуть руку помощи, под одобрение привязанной к столбам черемисской знати. Им было, несмотря на свое ужасное положение, любо слышать из уст татарского мурзы признание, что земли волжские – не исконно татарские, а завоеванные огнем и саблей сарайца Булата-Темира всего каких-то двести лет назад.

Но так не обосновались бы здесь золотоордынцы, растворились бы они в среде карийских булгар, среди угро-финских народов, хозяев земли здешней, если бы не Улу-Мухаммед. Воцарившись в Казани, он грубой силой подчинил себе и Луговую, и Нагорную земли, а после того, изменив клятве жить в мире с великим князем московским, совершал набег за набегом на русские города и села.

– Разве Всевышний лишил нас памяти, и мы забыли, как покарал он Улу-Мухаммеда за алчность и кровожадность его, – увещевал стоявших на стене казанцев мурза Камай. – Заживо сгнил клятвопреступник. Но назидание Всемилостивейшего не стало для нас уроком мудрости: новые ханы, садясь на трон, клялись на Коране послам русского царя, что станут добрыми соседями, но проходили год или два – и снова огланы брали верх, тумены казанские неслись на земли русские. Рукой Аллаха отступники смирялись, но все повторялось. Для нас не было ничего святого: даже купцов русских мы грабили и убивали, святотатствуя безудержно. И Аллах воздает нам по достоинству нашему. Вспомните, правоверные, слова Суюн-Бекем, когда Сафа-Гирей пировал, вернувшись из Балахны, которую разграбил и сжег: «Не радуйся, хан, ибо не долго продлится у нас эта радость и веселье, но после твоей смерти обернутся они для оставшихся плачем и нескончаемой скорбью, поедят тела их псы безродные, отрадней тогда будет неродившимся и умершим, не будет уже после тебя царя в Казани, ибо искоренится вера наша в этом городе, а будет в нем вера многобожников, и станет Казанью владеть русский правитель. Единственное спасение от этого – протянуть руку дружбы русскому царю…» Не послушал свою старшую жену, которая говорила устами Всемилостивейшего, разгневался на нее, и вот – русская рать, в пять раз больше нашей, под стенами города. Русь не та, что была в годы правления Булата-Темира и даже в ханство Улу-Мухаммеда. Неужели мы не можем этого понять??

Стрела, черная, впилась в землю у ног мурзы. У ног посла, державшего над головой белый флаг. Это произошло, когда на стену поднялся Чапкун. Он повелел:

– Смерть предавшим нас угодникам князя Ивана! – и еще добавил: – Смерть и тем, кто струсил в бою и сдался в плен! Пусть умрут от рук правоверных, чем от рук гяуров!

Вознес хвалу Аллаху и сеид Кул-Шериф, вставший справа от Чапкуна Очуева. Это послужило вроде бы сигналом, стрелы роем полетели со стен. Русские ратники прикрыли щитами мурзу Камая и сопровождавших его, оставив на заклание более семи сотен привязанных к столбам и корчившихся на кольях. Первые проклинали казанцев, вторые видели в смерти избавление от мук.

Совершенно не понимающий поведения осажденных и оттого гневающийся царь Иван Васильевич в какой уже раз собрал совет бояр и воевод.

– Совесть моя чиста. Семь раз я унизительно молил басурман опамятоваться, увы, все тщетно! – сердито заговорил Иван Васильевич. – Теперь твердое мое решение: штурм!

Решение стоит похвалы, только не зря же сказывают: близок локоть, да не укусишь. Без проломов в стене мыслим ли штурм, вот в чем вопрос? Ну, хорошо, башен можно с десяток срубить да подкатить их к стенам, завалив овраг, но башни хороши, когда в крепости мал гарнизон, а в городе добрых тридцать тысяч только воинов. С башен валом не повалишь, а ручейки, хотя и бесстрашные, перепрудят казанцы, не позволят перехлестнуться через стены. Это им, как нечего делать. Воеводы и бояре каждый свой совет подает, они вроде бы хороши, но сопряжены с великими жертвами. Не любо то царю Ивану Васильевичу. Ой, не любо. И вот свое слово сказал главный воевода князь Михаил Воротынский:

– Дозволь, государь? Свербит мыслишка в грешной моей голове, а не повторить ли подкоп, какой мы делали от Даировой бани? Возможно, даже – пару подкопов. И – на воздух стены.

– Откуда зелья столько возьмем? – возразил главный пушкарский воевода. – Пушкам, пищалям да рушницам едва хватает…

– Помолчи, боярин, – одернул Морозова царь. – Князь Михаил дело предлагает. А зелье? В Алатырь слать нужно за ним спешно, да из пушек перестать палить без нужды. Для острастки лишь.

Первый воевода Ертоула сроку для подкопа испросил две недели. Из оврага, что к турам ведет, – под Арские ворота, из траншеи, которая меж туров, – под Ханские. Не только ночью можно, но и днем копать, вынося землю незаметно.

На том вроде бы и порешили, только тут весть с тура поступила: в городе неспокойно. Женщины и старики все на улицы высыпали, несмотря на ядра, дроб и стрелы, на стены даже лезут, особенно женщины. Одежды свои разрывая, умоляют ратников вложить сабли в ножны, пожалеть их, матерей, отцов и жен.

Иван Васильевич перво-наперво повелел прекратить всякую стрельбу по городу, а уж после того продолжил слушать вестового.

– Только не внимают ратники стенаниям жен и матерей своих. Они служителям магометского бога больше верят, а тех тоже на улицах многое множество. Муллы, те напротив, кричат, что смерть в борьбе с неверными – святая смерть. Кто верх возьмет, сказать пока трудно.

Отпустив вестового, Иван Васильевич спросил бояр и воевод:

– Не обождать ли с подкопами?

– Нет, – не раздумывая, возразил Михаил Воротынский. – Упустим срок, дожди осенние зачастят. Если же не станет нужды в подкопах, завалить их – плевое дело. Лестницы тоже ладить нужно, не мешкая. Башни с сего же дня рубить.

Поддержали Воротынского Шереметев, князья Серебряный и Курбский. Царь отступил. Отслужив службу в государевой тафтяной церкви, принялись каждый за свой урок.

Действие верное, ибо вскоре стало понятно, что победили неприятели подданства московского, но к тому времени подкопы были, почитай, завершены, прорыты закопы от туров до края оврага, наготовлено бревен и веток, чтобы завалить овраг накануне штурма. Лестниц тоже наготовлено в достатке. Еще два-три дня – и можно штурмовать, взорвав стены.